А он уже стучит в дверь и тут же тихонько приотворяет ее.
— Где тут наш лентяй? Ишь как славненько устроился!
Он не ошибся, когда говорил, что Жану-Мари станет лучше от одного его голоса. Жан-Мари оживает на глазах. С мгновенно загоревшимся взглядом он уже приподнимается на локте, пытается протянуть руку и одновременно бормочет извинения.
— У меня что-то с пальцами, как при ревматизме… Но это скоро пройдет! — Его одолевает приступ кашля.
Армель силой заставляет его снова улечься.
— Что ты так разволновался? Господин Ван Лоо пробудет здесь какое-то время, и вы сможете разговаривать сколько захотите.
— До чего же глупо валяться с бронхитом! Это я на озере простудился. Я вам потом объясню!
— А тут и объяснять нечего, — вмешивается Армель. — Во всем виновата погода. Присаживайтесь, мсье Ван Лоо.
Она подталкивает к нему стул, но он, прежде чем усесться, торжественно опускает на колени больному кожаный футлярчик.
— Что это?
— Откройте! Да не пугайтесь! Это для вас.
Жан-Мари в экстазе. Он разглядывает подарок словно зачарованный. Потом робко нажимает на кнопку, которой приводится в действие механизм. Загорается огонек. Он гасит его и зажигает снова. Голубовато-желтое пламя послушно появляется из зажигалки.
— Это не значит, что вы должны курить только ради удовольствия щелкать зажигалкой! — предостерегает его Ван Лоо.
Жан-Мари обещает, что не будет, но вряд ли он слышит, о чем ему говорят. Он то отставляет драгоценную безделушку на расстояние вытянутой руки, то вновь подносит ее к себе и завороженно глядит, как на золотой поверхности играют блики света. Он счастлив, как мальчишка рождественским утром.
— Она такая же красивая, как моя монета! — говорит он.
И в доказательство сейчас же достает с груди цепочку с дукатом, которую носит теперь, как памятную медаль о первом причастии.
— Что это? — удивляется Ван Лоо. Блеск металла пробудил в нем интерес.
Армель отвечает первой:
— Эту монету подарил ему дед.
— Можно посмотреть?
— О! Не думайте, что это какой-нибудь раритет, — свирепо зыркнув на Жана-Мари, отвечает Армель.
А Жан-Мари уже протягивает монету Ван Лоо. Тому достаточно беглого взгляда, чтобы тут же оценить ее.
— Не раритет, говорите вы? — восклицает он. — Но это совершенно великолепный экземпляр! Это коллекционная вещь! Франц-Иосиф. Герб Австро-Венгерской империи. Вы просто не разбираетесь в монетах! Это может стоить… Ну, я, конечно, не специалист… Я полагаю, самое меньшее — полмиллиона. Как она к вам попала?
Его вопрос натыкается на настороженное молчание. Армель чувствует себя в ловушке. Жан-Мари, не решаясь ответить, уставился на нее, стараясь по ее лицу прочитать, что же говорить. Ван Лоо продолжает рассматривать монету, ощупывая ее с видом знатока.
— Она сюда прибыла издалека! — негромко говорит он. — Смотрите, как истончилась! Значит, много странствовала по свету. Вы обратили внимание на дату? 1915 год! Да, отменный экземпляр. Милый Жан-Мари, вы совершенно правы, что носите ее на груди, как медаль. Но вы поступите еще лучше, если поместите ее в банковский сейф. Носить такую ценность на цепочке, которая в любую минуту может порваться, — большая неосторожность! Вы не находите, мадемуазель?
Молчание.
— Я сказал что-нибудь не то? — спрашивает Ван Лоо.
— Нет, — отвечает Жан-Мари. Видно, что он в страшном смущении.
Зажигалку он уже убрал назад, в футляр, словно понимая, что не может оставить себе этот подарок, но руку тем не менее продолжает держать на футляре. Он колеблется. Колеблется и Армель.
— Ну что, расскажем ему? — чуть слышно спрашивает Жан-Мари.
Ван Лоо немедленно подхватывает:
— Конечно! Конечно, расскажите мне!
— Но это тайна! — говорит Армель.
— Я обожаю тайны.
— И вы дадите слово, что никому ничего не расскажете?
Уже произнося это, она вдруг осознает, что как раз его слову верить ни в коем случае нельзя. А с другой стороны, разве их с Жаном-Мари тайна не превратилась уже в насмешку? Ведь клад-то исчез.
— Ну что ж, — продолжает Армель, — в нескольких словах это выглядит так. Дед Жана-Мари получил эту золотую монету в самом конце войны, когда немцы спешно эвакуировались с северного побережья. Наш замок после поражения 1940 года был оккупирован — в нем располагались вспомогательные службы Вермахта. Моя тетя отказалась покидать его, хотя вполне могла укрыться у своих родственников Ле Боиков в Жослене.