1 глава. Водохранилище
На берегу водохранилища толпились люди — пол деревни словно вымерло в этом странном, застывшем мгновении. Воздух дрожал от немого ужаса, лишь изредка разрываясь вскрикиваниями, похожими на хриплые всхлипы.
— Ох, ты епть!.. Ты гля, ты гля!.. — раздавались надломленные голоса жителей. Многие стояли, вцепившись пальцами в собственные локти, будто пытался удержать себя от падения. Другие прикрывали лбы и рты руками.
— А‑ба, а‑ба!.. Че творится‑то! Че творится‑то!.. — причитали женщины, закрывая лица ладонями, но не в силах отвести взгляд от воды.
Маленькая Авдотька с друзьями подбежала к краю обрыва. Дети пытались разглядеть, что же так потрясло взрослых, но вид им перекрыли дрожащие силуэты односельчан. Взору открылась мельком лишь тёмная гладь водохранилища.
— Уберите детей! — вдруг резко выкрикнула одна из женщин. Народ засуетился.
Ребятню стали торопливо разгонять — окрики, хлопки по спинам, дёрганье за рукава. Школьники рассыпались в стороны, как вспугнутые воробьи, отходя все дальше от берега.
— А, ну. Пошли домой. – пастух Никифор замахнулся кулаком. – А то я вам, – он указал на свой хлыст. Дети грустно побрели обратно.
Но только не она. Не Авдотька.
Она стояла, не шелохнувшись, посреди всеобщего смятения — маленькая фигура в выцветшем платке, с голубыми и непроницаемыми, как омут озера глазами. Никто из деревенских не решался приблизиться, не то что тронуть её пальцем.
Страх перед ней был многослойным, как болотные топи, где под обманчиво твёрдой травой — бездонная жижа.
Первый слой — леденящий, животный ужас перед тем, чьёй ученицей она была. Ляпа, болотная ведьма, хозяйка трясин и туманных заводей. Говорили, она слышит, как бьётся сердце лягушки на другом берегу, видит сквозь закрытые ставни, чует грех за семь вёрст. А уж наказать… О, наказать она умела. Бывало, баба занеможет — не разродится, в муках изойдёт. А мужики — те и вовсе как мухи дохли: один за другим, без причины, без болезни, только глаза закатят да хрипеть начнут. Ляпа не щадила никого. А Авдотька — её преемница. И это знали все в деревне «Дымкино».
Второй слой страха — от самой девочки. Не по правилам она росла, не по деревенским законам. В глазах — дерзкий блеск, в поступках — бесшабашность. То в запретный омут ныряет, где, по слухам, водяные детей утаскивают. То по ночам бродит, будто ищет кого. То смеётся, когда другие плачут. Хулиганистая, несдержанная, с острым языком и цепким взглядом. Не такая, как все. А значит — опасная.
И третий слой — самый зыбкий, самый тревожный. Шептались, что Авдотька уже хандру наводить умеет. Что-то там шепчет, что-то подкладывает, кого-то зовёт. Что может навредить, напакостить, наслать беду одним взглядом или словом, брошенным сквозь зубы. Что в ней уже живёт то, чему Ляпа учит, — то, что спит в болотных глубинах и ждёт своего часа.
Потому и не трогали её.
Кто‑то из мужиков всхлипнул и упал на колени, бормоча молитву. Его сосед, обычно молчаливый и суровый, вдруг схватился за голову и закричал:
— Глаза открыты!...Смотрите у них открыты глаза!
Одна из женщин вдруг резко отвернулась, зажав рот рукой, и её тело содрогнулось от рвоты. Другие последовали её примеру, но большинство так и стояли, парализованные ужасом, не в силах оторваться от этого кошмарного зрелища.
— Ой, батюшки!!!...Что же это!!! - Гул пошел среди деревенских.
Подойдя к самому краю обрыва, Авдотька замерла, словно её ноги вросли в промёрзшую землю. Перед ней развернулась картина, от которой кровь стыла в жилах.
Вдоль берега, мерно покачиваясь на тёмной, маслянистой воде, плыли деревянные гробы. Не стройной процессией — хаотично, будто их разбросал невидимый великан в приступе безумной игры. Одни сохранились почти целыми, лишь покрытыми склизкой тиной и бурыми разводами. Другие — расколоты, изувечены, словно их грызли огромные челюсти: из зияющих прорех торчали тела.
Сначала взгляд цеплялся за детали, будто разум отказывался видеть целое: тут — атласный рукав с обтрепанным краем, там — лакированная туфля, нелепо блестевшая в ярком свете. Но чем дольше Авдотька смотрела, тем страшнее становилось.
Из одного гроба свисала рука — кожа серовато‑жёлтая, полупрозрачная, будто восковая. Пальцы скрючены, ногти обломаны, а под ними — тёмные сгустки, похожие на засохшую кровь. В другом виднелась голова: волосы слиплись в грязные пряди, облепили череп, а лицо… Лицо было знакомым. Старуха Марфа, что ещё неделю назад торговала на базаре сушёными грибами. Теперь её глаза — пустые, стеклянные — смотрели прямо на Авдотьку. Зрачки расплылись, превратились в чёрные дыры, а вокруг них — кровавые прожилки, как паутина.