Она поежилась. Дыхание участилось, слова вырывались рваными фразами:
— И он двигался… не медленно. Наоборот — рывками. То застынет, то резко дёрнется. Было ощущение, что он хочет к нам зайти, но не знает, как это сделать. Как будто…он исследовал окно. Пальцы скребли по раме, будто пытались нащупать щель.
Ариша закрыла глаза, словно снова увидела эту картину:
— А когда я его окончательно разглядела… я как заорала. Громко, изо всех сил. Мама обернулась, глянула туда, где он был… а там никого. Никого!
Дыхание Ариши сперло. Ребята стояли как заворожённые, толи от шока, толи их сковал страх. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ариши.
— Я всё рассказала маме, — голос Ариши дрожал, будто она снова переживала тот ужас. — И мы как вышли из бани… и сразу бросились к дому. Бегом. Она даже на ходу ковш с кипятком схватила — что бы нас защитить.
Ребята придвинулись ближе, Ариша сглотнула, продолжая:
— Когда пришли, всё рассказали отцу и дяде. Те сразу пошли проверять. Мы с мамой остались в доме, я прислушивалась к каждому шороху за окном.
Она замолчала, будто заново переживая те минуты. Потом тихо добавила:
— Они вернулись через какое‑то время. Сказали — никого нет. Но… — Ариша втянула воздух, — они увидели следы. Земля на дорожках — чёрная, будто кто‑то прошёлся в грязных‑грязных ботинках. И самое страшное… — она понизила голос до шёпота, — черви. По земле ползали черви. А там, где было окно, вокруг много грязных следов от рук.
— Я уже лежала в кровати, притворялась, что сплю. А они думали, я не слышу, и говорили об этом.
Кто-то из ребят невольно вздрогнул, ёжась от мрачных образов. Тишину резко разорвал голос Нины — бодрый, нарочито небрежный, будто она одной фразой хотела развеять сгустившийся страх.
— Глупости какие-то! — фыркнула она, скрещивая руки на груди. — Наверняка какой-нибудь пьяница в грязи изгваздался, шёл, упал, а потом решил за голыми бабами подсмотреть. Ты уж сразу такого понадумала…
Ариша вскинулась, щёки вспыхнули румянцем:
— А вот и не глупости! — её голос дрогнул, но она упрямо выпрямила спину. — Я всё чётко видела!
Вовка закатил глаза, в его лице проскользнула нотка раздражения:
— Эх! Жалко меня там не было! Я этому «подсмотривальщику» все его подсматривалки выбил бы!
— Точно! — тут же подхватил Алёша, сжимая кулаки в притворной готовности к бою. — Мы б ему показали!
Ариша обвела их взглядом — в нём смешались обида и отчаяние. Она шагнула вперёд, голос сорвался на крик:
— Вы мне не верите, да?!
Нина пожала плечами, словно отмахиваясь от назойливой мухи:
— Ну, может, ты про мертвяков плавающих наслушалась, вот тебе и померещилось. Фиг поймёшь что!
— Авдотька, Маруся, ну хоть вы мне верите! — в отчаянье крикнула Ариша.
Восьмилетняя Маруська была похожа на куколку: крошечная, с пухлыми щёчками и огромными карими глазами, обрамлёнными густыми ресницами. На ней было розовое пальтишко с бежевыми сандаликами. Она говорила тихо, чуть растягивая слова, и часто зажимала край одежды в кулачке, когда волновалась. Маруська верила в сказки, боялась темноты и всегда держалась поближе к старшим, но при этом отчаянно пыталась доказать, что она «уже взрослая».
— Я тебе верю, — тихо, но твёрдо произнесла Авдотька и осторожно положила руку на плечо Ариши, словно пытаясь передать ей свою уверенность. Её взгляд был спокойным, но в нём читалась решимость.
— И я верю, — тут же подхватила Маруська, шагнув ближе к Арише. В её голосе звучала искренняя поддержка.
Нина фыркнула, скрестила руки на груди и с явным презрением бросила:
— Ну, с Маруськой-то понятно, а ты, Авдотька, чего?
Авдотька резко выпрямилась, глаза вспыхнули:
— С того! Верю — и всё.
— А почему со мной всё понятно? — в голосе Маруськи зазвенела обида. Она сжала кулаки, глядя на Нину.
— Да потому-что ты у нас самая трусиха, — звонко рассмеялась Нина, откидывая голову назад.