Ребята уже было двинулись в путь, как вдруг:
— Стойте! — снова крикнула Ариша. Вздохнув, она решительно подошла к Авдотьке и взяла её за холодную руку. — Ладно... я с вами. —Обратилась она сначала к ребятам, а за тем к подруге: — Пойдём и мы. Чего тут сидеть одним, скучать. Пойдем, никакой Полуденницы точно нет, это явно сказки.
На Авдотьку смотрели двое: Нина — с немым вызовом, и Ариша — с умоляющей надеждой.
— Ой, ладно уж! Пошли! — не выдержала Авдотька.
Ляпа врать не будет. И в том, что Полуденница есть Авдотька не сомневалась. Но также Ляпа говорила, что полевая нечисть нападает только на человека если он один, а их тут целая орава.
И вот они уже гурьбой шагали к краю пшеничного поля, которое лежало перед ними зыбким золотым морем. Их смех, крики и перебранка звонко разносились в знойном воздухе, вспугивая стаи ворон. Птицы с сухим шорохом взмывали из колосьев, мелькая чёрными точками на ослепительно-голубом небе.
Когда они вышли на простор, перед ними раскинулась поистине завораживающая картина. Поле пшеницы простиралось до самого горизонта, словно бескрайнее золотистое море, колышущееся под лёгким ветерком. Колосья, налитые спелостью, переливались всеми оттенками янтаря и бронзы, будто кто‑то рассыпал по земле россыпи драгоценного металла.
Солнце стояло в зените — безжалостное, ослепительно‑яркое. Его лучи падали вертикально, накаляя воздух до такой степени, что он дрожал и струился, как расплавленное стекло. Тени от детей были крошечными, почти незаметными — они будто прятались под ногами, не в силах противостоять этому световому напору.
Жара стояла изнуряющая: каждый вдох обжигал горло, а кожа мгновенно покрывалась испариной. Даже ветер, изредка пробегавший по полю, не приносил прохлады — он лишь шевелил колосья, заставляя их шептаться между собой, словно пересказывая древние тайны.
В вышине, разрезая знойную синеву, парили две‑три птицы — их силуэты казались чёрными точками на фоне слепящего солнца. Где‑то вдали стрекотали кузнечики, и этот монотонный звук сливался с гулом пчёл, деловито перелетавших с цветка на цветок у края поля.
Земля под ногами была твёрдой, иссушенной солнцем, а трава — выгоревшей до соломенного оттенка. Лишь кое‑где пробивались ярко‑зелёные островки, словно природа нарочно оставила эти пятна свежести, чтобы глаз мог отдохнуть от всепоглощающего золота пшеницы.
Дети остановились у самого края поля под большой одинокой березой. Пшеница поднималась высоко, почти до плеч, и её волны, колыхаясь, создавали причудливые узоры — то расходясь кругами, то сходясь в причудливые завихрения. В этом море злаков они казались крошечными, но в глазах каждого горел азарт — испытание начиналось.
— И так, — скомандовала Нина. — Правила такие: мы расходимся по полю. Каждый по отдельности. Находимся там весь полдень. Потом выходим и встречаемся тут. — Она указала на место где они стояли. — Кто полдень не простоял, вышел раньше тот трус! Вместе стоять нельзя. Я буду здесь в пшенице неподалеку от березы, — Нина указала на край поля. — И буду следить. Здесь пшеница растёт реже, и можно будет спокойно наблюдать за теми, кто выйдет раньше. Оставаясь в игре и самой не нарушая правил. Всем все понятно?! — спросила заводила.
Ребята закивали. Затем дети разбрелись по пшеничному полю, растворяясь в золотистых волнах колосьев. Кто‑то принялся выменать себе место, кто‑то просто валялся в тёплой траве, наслаждаясь полуденным зноем. Маруся, устроилась в зарослях кустарника, что каким-то чудом рос в поле.
Она сорвала колосок, потом ещё один — и, привычно мурлыкая под нос незатейливую песенку, принялась плести веночек. Маленькие ловкие пальцы быстро перебирали стебли, сплетая их в аккуратное кольцо. Солнце припекало макушку, но в тени кустов было терпимо, и Маруся даже начала забывать, зачем они сюда пришли.
И тут ее внимания отвлекло шелестение пшеницы. Девочка оторвалась от своего занятия и заметила руку.
Маленькая, почти детская, но какая‑то… неправильная. Бледная, с синеватым отливом, будто вылепленная из воска. Она возникла из ниоткуда — мелькнула между колосьями, поманила тонким пальцем и тут же скрылась.