— Эй, эй, так нечестно! Ты испугался! — хихикнула Маруся, вскакивая на ноги. Азарт тут же затмил осторожный холодок, пробежавший по спине. Она хотела схватить эту руку — доказать всем, что она не трусиха, хоть и самая маленькая из ребят.
Маруся отложила веночек, шагнула вперёд, раздвигая колосья. И снова увидела её — рука появилась чуть в стороне, будто дразня, поманила и исчезла.
— Ну так нечестно, нечестно же! Ты проиграл! — засмеялась она, бросаясь следом.
Ещё шаг, ещё… Рука возникала то слева, то справа, каждый раз на мгновение — и тут же пропадала. Нина бегала за ней, как за невидимым поводырём, смеясь и задыхаясь от азарта. Но вдруг замерла.
Три руки.
Они появились одновременно — одна справа, другая слева, третья прямо перед ней. Все одинаковые: бледные, холодные, с неестественно длинными пальцами. Они махали попеременно, и очень быстро. Словно торопили, зазывая вглубь поля.
Смех застрял в горле. Маруся попятилась, чувствуя, как в груди разрастается ледяной ком. Она хотела бежать — но одна нога вдруг перестали слушаться. Что‑то крепко сжало её лодыжку.
Она опустила взгляд — и крик сам вырвался из груди.
На её ноге лежала рука. Холодная, мертвенно‑синяя, с почерневшими ногтями. Пальцы медленно, неумолимо сжимались, впиваясь в кожу и делая девочке больно.
— Пусти, пусти! — захныкала Маруся, пытаясь вырваться. Но тут же почувствовала, как другая рука — откуда‑то сбоку — так же крепко схватила её за запястье, она впилась в кожу девочке, отчего та испытала невыносимую боль.
— Пусти меня, а‑а‑а, мама! — закричала она в голос, брыкаясь, пытаясь освободиться.
В этот момент остальные, услышав её панику. Разом рванули к девочке через пшеницу. Авдотька бежала изо всех сил, раздвигая тяжёлые колосья, сердце колотилось где‑то в горле. Она слышала, как остальные зовут Маруську, но сама не хотела тратить силы на крик, понимая, что сейчас надо как можно быстрее найти малышку. Авдотька отчаянно бежала на зов, спотыкаясь, падая, она вставала и снова пробиралась сквозь стебли. И вдруг поодаль она увидел Марусю. А чуть дальше с другой стороны стоял Алеша. Он так же прибежал на зов девочки, Алешка тяжело и сбивчиво дышал. Маруська стояла боком и не могла из чего-то выпутаться, как будто ее нога и рука запуталась в лиане. Алеша выдохнул, решив, что девочка застряла в колосьях. Он перевел дух. Однако продолжил ход к ней на помощь уже шагом. Авдотька сразу почуяв неладное продолжала пробираться, что есть мочи.
И тут из колосьев, третья рука, она схватила Марусю за горло. И девочка увидела настоящий кошмар на яву. Из-за стеблей пшеницы вылезло лицо мертвого ребенка, ее ровесника, а может немного младше. Бледное, почти прозрачное лицо, пустые глазницы, смотрящие сквозь неё. Рот медленно раскрылся — и оттуда, извиваясь, посыпались черви.
Маруся не в силах выдержать такого ужаса, вскрикнула, но крик тут же оборвался. Она обмякла, словно её кости вдруг превратились в воск. Ребята оба увидели, как ее быстро утянули густую траву.
— Нет! — рванулся Алёша вперёд, но было поздно.
Авдотька увидела, как, что-то неведомое быстро уносит девочку, куда-то в даль. Она с криком помчалася за ней и вдруг осознала, что поле снова стало тихим. Только пшеница шелестела под ветром, будто ничего и не произошло.
Евдокия тяжело дышала. Во рту пересохло, будто она наглоталась пыли, а губы слиплись. Сердце вырывалось из груди. Чувство вины и страха переполняло. Картина ее исчезновения стояла перед глазами. Авдотька очень хотела разрыдаться в голос, но боялась напугать остальных, а еще больше себя. Она боялась отчаяться, признать, что они не найдут Марусю! И она больше никогда не увидит ее милое и доброе личико, не услышит ее задорный, детский смех. Евдокия закусила нижнюю губу сильно до крови, металлический вкус привел ее в чувства. Вовка побежал за подмогой, сейчас придут взрослые они помогут ее найти. Она, как и остальные, отчаянно раздвигала густые, колючие стебли пшеницы, которые больно хлестали по рукам. Голоса, срывающиеся на крик, звучали всё более отчаянно и беспомощно: «Маруська! Марусенька, откликнись!». Каждая пройденная пядь земли вселяла не надежду, а леденящий ужас — никого не было.