Авдотька резко развернулась и зашагала вдоль поля к тёмной кромке леса. Земля под ногами была ещё тёплой от дневного зноя, но воздух уже наполнялся ночной прохладой. Алёша догнал её, протянул руку, словно хотел остановить, но девочка даже не повернула головы. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, она выдохнула сквозь зубы:
— Иди домой Алёша. — Голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки — холодная, неприступная, будто обледеневшая скала.
Дети — двое мальчишек, Нина и Арина — ещё немного постояли, глядя ей вслед. Их окликнул отец Арины, и они, переглянувшись, поплелись за взрослыми, то и дело оборачиваясь на одинокую фигурку, растворяющуюся в сумраке.
Когда Авдотька отошла на приличное расстояние, когда голоса затихли вдали и только шелест травы сопровождал её шаги, она наконец дала волю слезам. Разрыдалась в голос, как маленькая девочка, которую обидели и не утешили. Плечи её содрогались, всхлипы эхом отдавались в ночной тишине, а слёзы лились неудержимо, обжигая щёки.
Она шла, не разбирая дороги, и та, словно живая, вела её вглубь леса. Луна, холодная и бесстрастная, освещала путь, бросая длинные тени между деревьями. Авдотька шмыгала носом, зло вытирала слёзы ладонями, но они всё текли и текли, будто прорвало невидимую плотину, которую она удерживала внутри. Казалось, этому горю не будет конца — оно копилось, и теперь вырвалось наружу, захлёстывая её с головой.
В тишине ночи, нарушаемой лишь стрекотом кузнечиков и далёким уханьем филина, Авдотька вдруг замерла. В серебристом свете луны она заметила, как в пшеничном поле что‑то движется — колосья колыхались, будто под невидимой рукой, образуя причудливые волны. Сердце ёкнуло в груди, и в душе вспыхнула робкая надежда.
— Маруська, Марусенька?! — голос девочки дрогнул, сорвался на полукрик. Она вгляделась в мерцающую злаковую россыпь, пытаясь разглядеть знакомый силуэт.
Вместо ответа из глубины поля донёсся протяжный, нечеловеческий стон:
— А‑а‑а‑а…
Авдотька инстинктивно отступила на шаг, холодок пробежал по спине. Волосы на затылке встали дыбом.
— Кто здесь? — выкрикнула она, и собственный голос показался чужим, надломленным.
Пшеница зашелестела с новой силой, словно тысячи сухих язычков лизали воздух. Из гущи колосьев на тропинку выскочил человек.
В лунном сиянии его облик предстал во всей жуткой отчётливости. Он был чудовищно худой — рёбра проступали сквозь кожу, словно рёбра скелета. Тело покрывали язвы и свежие раны, кое‑где запекшаяся кровь слиплась с грязью. Кожа имела нездоровый, землисто‑серый оттенок, будто человек долгие дни не видел солнца. Спутанные, сальные волосы свисали клочьями и прилипали к лицу. Но страшнее всего была улыбка — застывшая, неестественная, обнажающая почерневшие зубы.
Авдотька отшатнулась, сделала ещё один шаг назад, но ноги вдруг стали ватными, непослушными. Она попыталась сдвинуться с места, но тело будто окаменело. Не то от изнуряющей усталости, накопившейся за этот бесконечный день, не то от ледяного ужаса, сковавшего каждую мышцу, — она не могла сделать ни шагу.
Паника захлестнула её, словно ледяная волна. Девочка ощутила, как страх проникает в кости, парализует волю. Она пыталась заставить себя бежать, кричать, хоть как‑то защититься, но тело отказывалось подчиняться. Оставалось лишь стоять, застыв, как изваяние, и смотреть на приближающуюся фигуру, а в голове билась одна-единственная мысль: «Я не могу сделать и шагу…»
Тем временем труп медленно поднял взгляд на Авдотьку — скалившись в жуткой улыбке. Руки его распрямились в стороны, застыв почти горизонтально. Беззвучно, лишь с лёгким шорохом сухой кожи о кожу, он засеменил руками — и в следующее мгновение рванул вперёд с немыслимой, нечеловеческой скоростью.
Авдотька застыла. В голове промелькнула горькая мысль: даже если бы ноги вдруг обрели силу, даже если бы воля смогла преодолеть оцепенение — всё равно ей не убежать. Этот мертвец двигался не как живое существо, а как механизм, заведённый на уничтожение.
Он приближался — быстрее, чем мог бы бежать самый быстрый бегун. Силуэт его размывался в лунном свете, превращаясь в тёмное пятно, несущееся прямо на девочку. Авдотька закричала — крик вырвался из груди сам, пронзительный и отчаянный, — и инстинктивно вскинула руки, прикрывая лицо.