— А на кладбище… что делал? — пролепетала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он предательски дрогнул на последнем слоге.
— Ходил, — отрезал Зюзя, не сбавляя шага. Его тон ясно давал понять: разговор он продолжать не намерен.
— Зачем?.. — Авдотька не сдавалась. Ей отчаянно хотелось заполнить эту гнетущую тишину, прогнать неловкость, которая сжимала горло.
— Затем.
— Зачем затем? — не сдавалась она.
Он не повернул головы, лишь скосил взгляд в её сторону. В этом движении было что‑то хищное, настороженное, будто он решал, стоит ли тратить на неё время.
— Ну расскажи, — взмолилась Авдотька, цепляясь за последнюю надежду. — Дорога же длинная…
Зюзя шумно выдохнул, будто сдерживая раздражение.
— Слушай… — начал он, и в голосе его прозвучала такая усталость, будто он уже тысячу раз объяснял это кому‑то.
8 глава. Кладбище
Чёрный пушистый кот бродил по кладбищу, мягко ступая по выгоревшей от зноя траве. Его зеленые глаза равнодушно скользили по надгробиям, будто он и сам не знал, что ищет. Ещё утром Ляпа, хмуря седые брови, строго наказала: «Пади на кладбище. Узнай у Погостника, все ли у няго тихо». И теперь кот, повинуясь приказу ведьмы, обходил один за другим каменные памятники, надеясь найти первого упокоенного. Именно он и есть хозяин кладбища.
Солнце, раскалённое добела, висело в зените, превращая кладбище в подобие печи. Воздух дрожал от жары, и даже тени под старыми липами казались сухими и безжизненными. Трава, обычно сочная и зелёная, выгорела до соломенного оттенка, шуршала под лапами, словно пергамент.
Кресты, разбросанные по холмистому склону, выглядели по‑разному: одни — строгие и величественные, другие — скромные, поросшие мхом, с полустёртыми надписями. Некоторые кресты, покосившись от времени, словно пытались вырваться из земли, будто устали нести бремя веков. Между ними вились узкие тропинки, давно не хоженые, заросшие полынью и чертополохом.
Время от времени ветер поднимал облачка пыли, которые медленно кружились в раскалённом воздухе, прежде чем опуститься обратно.
Кот остановился у старого дуба, чьи ветви, несмотря на жару, давали хоть какое‑то подобие тени. Он принюхался, улавливая едва заметные запахи — сухая трава, аромат увядших цветов, оставленных кем‑то у могил, и чего‑то ещё, неуловимого, но тревожного. Его уши дрогнули: где‑то вдали, за оградой кладбища, прокричала ворона. Звук эхом разнёсся по пустынной территории, нарушив гнетущую тишину.
Зюзя снова двинулся вперёд, обходя могилы. Но всё было по-старому.
И вдруг — голоса.
Они донеслись издалека, пробиваясь сквозь знойную дремоту кладбища. Кот замер, прижал уши к голове и осторожно двинулся в сторону звука. За старой липой он разглядел двух мужчин: копача и извозчика, устроившихся в редкой тени у ограды. Их фигуры расплывались в дрожащем от жары воздухе, а голоса звучали приглушённо, но достаточно чётко, чтобы уловить суть разговора.
— Да ты чё, Михалыч! — воскликнул один, всплеснув руками. Его лицо, обветренное и покрасневшее от солнца, выражало искреннее недоумение.
— Да вот так! — отозвался второй, поправляя на голове выгоревшую кепку. — И он мне говорит: «Закапывай как есть!»
— И вы… пустые гробы закопали?! — голос первого дрогнул, будто он всё ещё не мог поверить в услышанное.
— А что ты предлагаешь? — Михалыч пожал плечами. — В эти гробы людей искать?
— А копал кто? — не унимался собеседник.
— Староста набрал мужиков из других деревень. Чтоб своих не тревожить.
— Для чего такое? — в голосе собеседника прозвучало неподдельное беспокойство.
— Чтоб панику не сеять. Народ‑то у нас пугливый — враз из деревни съедут. А работать кто будет? — Михалыч тяжело вздохнул, снял кепку и утёр пот со лба тыльной стороной ладони. Движения его были медленными, будто даже говорить в этой удушающей жаре стоило немалых усилий.
— Дак что, вообще тел не нашли? Ни одного? — спросил первый, понизив голос.
— Ни одного, — коротко ответил Михалыч. Его взгляд скользнул по могильным холмам, будто он впервые по‑настоящему осознал масштаб происходящего.
Кот, затаив дыхание, наблюдал за ними из‑за куста. Слова мужчин висели в воздухе, тяжёлые и тревожные, словно свинцовые тучи перед грозой.