И тут кот почувствовал кожей, леденящий душу холод. Он пришел внезапно, и пробирал до самых костей. Мужчины вдруг оборвали разговор, словно кто‑то невидимый дёрнул за ниточку их голосов. Воздух сгустился, а свет — будто поблек: кладбище накрыло плотным, почти осязаемым мраком. Не постепенный закат, не вечерняя дымка — внезапная. Это была безжалостная тьма, словно небо рухнуло вниз, придавив землю своей тяжестью.
Подул ветер колкий и пронизывающий, будто из раскрытых могильных плит вырвались забытые холода.
— Что ты делаешь здесь, Зендор? — прозвучало не из чьих‑то уст, а словно из самой тьмы.
Зюзя вздрогнул. Он услышал своё истинное имя — то, что знала лишь одна. Та, чья воля держала его здесь. В одно мгновение облик кота, расплылся, как отражение в потревоженной воде, и вот уже вместо зверя на тропе стоял человек. Его фигура напряжённо застыла, глаза впивались в мрак, пытаясь уловить источник голоса. Но звук шёл отовсюду — и ниоткуда. Он обволакивал, проникал в уши, в мысли, в самое сердце.
— Как смеешь ты тревожить мой покой, прислужник? — повторил голос, теперь уже отчётливее, с холодной яростью.
И тогда он увидел её.
Она шла навстречу — высокая, статная, словно сама ночь обрела форму. Чёрные волосы струились по плечам, длинные, как тени в полнолуние. На ней было чёрное платье в пол, туго перехваченное поясом, а поверх — балахон с капюшоном, который то скрывал, то приоткрывал её лицо.
Одна половина лица была прекрасна: идеально очерченный профиль, большой чёрный глаз, глубокий и блестящий, как омут; пухлые алые губы, будто только что окроплённые вином. Но вторая… Вторая была мертвенной. Кожа — белёсая, натянутая, словно пергамент на черепе. Глаз — мутный, безжизненный, с белёсой радужкой. И сквозь эту кожу проступали очертания костей, будто сама смерть пыталась вырваться наружу.
Она приближалась бесшумно, ступая так, что даже сухая трава не шелестела под её ногами. Каждый шаг отдавался в груди Зюзи глухим ударом. Он знал: это не просто Погосница. Это — первая хозяйка. Та, кто звала, кто повелевала, кто могла стереть его из этого мира одним движением пальца.
Ветер взвыл громче, закружил вокруг них вихрем пыли и опавших листьев. Кладбище замерло в ожидании — сотни могил, сотни молчаливых свидетелей — и только двое стояли лицом к лицу в этом царстве забвения.
— Ты не хозяйка мне больше! — произнёс Зендор.
Голос его звучал твёрдо, без тени сомнения. Лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным.
— Зато я хозяйка погоста! — её голос раскатился по кладбищу, словно удар колокола.
Она взмахнула рукой — и невидимая сила обрушилась на Зюзю, пригвоздив его к земле. Колени подкосились, он рухнул вниз, впиваясь пальцами в сухую траву.
В памяти вспыхнули картины далёкого прошлого: она, склонившаяся над петушиным яйцом, из которого он появился на свет — не рождённый, а созданный её руками. Она, даровавшая ему жизнь, дыхание, имя. Она, проклятая людьми за свои деяния, за ту магию, что выходила за пределы дозволенного.
Он помнил, как тянул её из с того света — сорок дней и сорок ночей. Как оживлял, вливал в неё силу, собирал по крупицам дух. Но каждый раз, стоило ей вернуться, селяне вновь убивали ее — тут же, на месте. Не давали ни шанса, ни мгновения передышки, жители так же сорок дней и ночей сторожили тело ведьмы.
Когда она ушла, не назначив хранителя Зендора, его природа обратилась в первозданную ярость. Гнев, подобный разбуженному древнему зверю, вырвался из оков. Деревня пала — ни один житель не уцелел, ни одно строение не устояло. Но минули века, и то событие стало лишь преданием, шепотом в вихрях времени.
Зендор не смотря на силу притяжения, поднял взгляд, на Погостницу и произнес:
— Скажи хозяйка кладбища, где твои покойники?
— Как смеешь ты перечить моей воле?! — взревела Погостница, проигнорировав вопрос.
Её голос сотрясал землю. Она взмахнула рукой — и ураганный ветер ударил в Зюзю, пытаясь придавить его к земле.
Вопреки воле погосницы, он неторопливо поднялся — сначала с одного колена, затем с другого. Выпрямившись во весь рост, он устремил на неё взгляд сверху вниз. На его лице застыла презрительная усмешка.