Но страшнее всего были те, чьи гробы остались открытыми.
Они лежали, как куклы, брошенные капризным ребёнком: тела искривлены, конечности вывернуты под невозможными углами. У одного мальчика — лет десяти, не больше — рот распахнут в беззвучном крике, а из глотки выползает что‑то тёмное, похожее на клубки червей. У женщины в выцветшем платье глаза не просто открыты — они выпучены, белки покрыты трещинами, а зрачки вращаются, будто пытаются сфокусироваться на чём‑то, невидимом для живых.
Вода вокруг гробов пузырилась, издавая тихий, тошнотворный хлюп. Иногда из‑под досок вырывались струйки мутной жидкости, растекались по поверхности, оставляя радужные разводы. В воздухе висел запах — сладковатый, гнилостный, с примесями воска и разлагающейся ткани. Он проникал в ноздри, оседал на языке, вызывая спазмы в желудке.
Авдотька попыталась отвести взгляд, но не смогла. Среди мертвецов она вдруг заметила движущееся. В одном из гробов что‑то шевелилось — то ли ткань, то ли… рука. Пальцы медленно царапали край доски, будто пытались подтянуться, выбраться. А потом из темноты гроба показался глаз — один, огромный, с вертикальным зрачком, как у змеи. Он моргнул, и по его поверхности пробежала рябь, словно вода в колодце.
Деревенские за её спиной начали стонать, кто‑то упал на колени, бормоча молитвы. Но Авдотька стояла, прикованная к месту, а мертвецы в открытых гробах медленно направляли на неё свои холодные, неживые взгляды.
И тут Авдотька почувствовала, как чьи‑то холодные, словно выточенные из камня, пальцы резко прикрыли ей глаза. Темнота обрушилась мгновенно.
— Почему не в школе? — прозвучал мужской голос за спиной.
Её резко развернули. Солнце било в лицо, слепило, заставляло щуриться. Когда глаза немного привыкли, она разглядела перед собой знакомое лицо. На нее смотрели глаза с таким ледяным презрением, что по спине пробежал колючий озноб.
— А… я… я тут… — пролепетала Авдотька, не сводя взгляда с мужчины. Она словно застыла, заворожённая — то ли от шока, то ли от животного страха, сковавшего горло. Медленно, будто во сне, она подняла руку и указала пальцем в сторону водохранилища. — Зюзя, там…
Мужчина прищурился. Его губы искривились в презрительной ухмылке, обнажив край острого клыка.
— Не называй меня так! — сказал он спокойно, но голос его прорезал воздух, как нож.
— Дак… а как? — растерянно пробормотала девочка, на миг забыв о том ужасе, что только что видела у воды.
— Никак! — отрезал он, это слово звучало, как удар кнута.
— Ах, никак! — вдруг вскипела Авдотька. Гнев вспыхнул в ней, как сухая трава от искры, прогоняя оцепенение. — Тогда и меня зови никак!
Она резко отвернулась, будто отгородилась от него невидимой стеной. И тут же перед глазами вновь встала та самая картина — жуткая, невозможная.
У кромки воды, покачиваясь на маслянистых волнах, всё так же плыли деревянные гробы. Из одного гроба торчала рука — кожа на ней лопнула, обнажая жёлтые сухожилия, а пальцы скрючились, будто пытались ухватиться за последний клочок жизни. В другом виднелась голова: глаза широко раскрыты, зрачки расплылись в чёрные лужицы, а из приоткрытого рта выползала тонкая нить слюны, смешиваясь с водой.
Но самое страшное — это взгляд. Мертвецы смотрели. Их глаза, пустые и холодные, будто линзы из льда, были устремлены прямо на людей.
Девочка почувствовала, как к горлу подкатила тошнота — густая, горькая. Она сжала кулаки, пытаясь удержать себя от крика, от желания броситься прочь, но ноги будто приросли к земле.
А за спиной всё ещё стоял он. И тишина между ними была тяжелее, чем груз тех гробов, что медленно плыли по тёмной воде.
— Тут вот что… — Авдотька дрожащей рукой ткнула пальцами в сторону воды, где среди мутных волн покачивались жуткие силуэты.