Зверь запрокинул голову и издал рёв — не человеческий, и не звериный, но полный древней мощи, ярости и торжества. Звук эхом прокатился по кладбищу, заставляя мертвецов, ещё не успевших рассыпаться в прах, содрогнуться в последний раз.
— В тот день родился демон! — прогрохотал он, и каждый слог звучал как приговор.
9 глава. Приворот
Утро Авдотья выдалось необычайно насыщенным и тревожным. Ещё не успев окончательно проснуться, она краем уха уловила приглушённые голоса из соседней комнаты — Зюзя отчитывался перед бабкой Ляпой о своём визите на кладбище. Его неторопливый, чуть хрипловатый голос пробивался сквозь дремотную тишину, заставляя Авдотью невольно прислушиваться.
— Ну, чаго, узнал ли нет? — нетерпеливо вопрошала Ляпа, и в её голосе сквозила напряжённая настороженность.
— Покойники с погоста в деревню ушли, — неторопливо отвечал Зюзя, словно взвешивая каждое слово. — Ушли все те, что в Солнцеворот. По водохранилищу плыли.
Ляпа резко ударила себя по коленке, и этот звук эхом отозвался в тишине.
— От! — воскликнула она, и в её возгласе смешались досада и горькое подтверждение собственных опасений. — Знать, праздник на дворе — день, когда мёртвые с живыми встретиться могут. А тут такое осквернение случилось! — Ляпа покачала головой. — Чаго она их на местах своих не удержала? Чать её долг — за порядком на кладбище следить!
В голосе Ляпы звучала не только тревога, но и упрёк.
— Она злость на людей затаила, — тихо пояснил Зюзя. — Убили её, селяне. Вот и отмщения хотела.
Авдотья невольно затаила дыхание. В словах Зюзи таилась древняя, почти забытая история.
— А ежели ей на кладбище покойников вернуть, дак заберёт она? Иль не пустит? — в голосе Ляпы зазвучал вопрос, словно она искала способ исправить непоправимое.
— Обещала забрать и больше не пускать, — уверенно ответил Зюзя. — Слово своё дала.
На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. Затем Ляпа вздохнула с явным облегчением.
— Молодец, — произнесла она с тёплой улыбкой. — Будя с меня тобе пасхальное яичко, как хотел.
Когда Авдотька неторопливо завтракала, в избу вихрем ворвалась Кикимора — взъерошенная, с горящими от возбуждения глазами. Её обычно озорное лицо было непривычно серьёзным, а голос дрожал от тревоги.
— Чаго там у них стряслось? — настороженно спросила Ляпа, откладывая ложку.
— Я с местными домашними кикиморами покалякала, — затараторила гостья, едва переводя дух. — Они мне поведали, что вторую ночь кряду мертвяки в деревню ходят! Поутру ещё четверо ребятишек пропали. Все малыши пяти- семи лет отраду. Да старик из местных, сторожил, Богу душу отдал. Говорят, лежал на диване весь сжатый от страха — так и помер, с ужасом в глазах…
Её слова повисли в воздухе, словно тяжёлый туман. Авдотька невольно сглотнула, представив себе эту картину.
— Там паника, да вой по всей деревне, — продолжала Кикимора, понизив голос. — Продукты все пропали да прокисли, ведать мертвяки орудуют!
Ляпа нахмурилась, её пальцы непроизвольно сжали край стола.
— Ну, ночью они по деревне шарятся, а утром где хоронится эта погань? — задумчиво проговорила она.
И тут Авдотька, сама не ожидая от себя, выкрикнула:
— Знамо где! В поле хоронятся — в пшеничном!
— Ня может быть такого! — резко возразила Ляпа. — Там Полуденница хозяйка, она мертвяков на свое поле не пустит.
— А вот и пустит! — горячо возразила Авдотька. — Сама своими глазами видела, как Маруську затащили туда. А вечером и на меня кидался один — еле ноги унесла!
Зюзя в этот момент ухмыльнулся.
— Сама ноги свои несла? Аль кто помог? — парень самодовольно улыбнулся и отвернулся к окну.
Авдотька не сдержав эмоций, показала ему язык. И по-детски надув щеки, стала возить ложкой по тарелке с молочной кошей.
Ляпа замолчала, погрузившись в глубокие раздумья. Её взгляд стал отстранённым, словно она мысленно перебирала давние знания и забытые предания. Наконец, медленно подняв глаза на Авдотью, она произнесла: