— Ты, Авдотька, на соседнее поле пойдёшь — к Полуденнице. Да спросишь её, что на поле возле леса творится.
— Да как же я пойду, матушка, помилуй! — растерялась Авдотька, её лицо побледнело. — Она ж меня враз убьёт!
— А я тебя научу — и не убьёт, — твёрдо ответила Ляпа, и в её голосе прозвучала непоколебимая уверенность.
Авдотька уставилась на старуху широко раскрытыми глазами, в которых смешались страх и недоумение.
— Да зачем тебе такое? — выкрикнула девочка в полном недоумении.
— А за тем, что знать надо наверняка: есть на том поле Полуденница или нет, — отрезала Ляпа.
— А зачем? — не унималась Авдотька, пытаясь уловить логику в этом опасном задании.
— Ступай в полдень, Авдотьюшка, и лишних вопросов не задавай. Надо — значит, надо, — сухо ответила старуха.
С этими словами она резко развернулась и направилась к калитке, её фигура в тёмном сарафане казалась почти призрачной в утреннем свете. Этот жест недвусмысленно дал понять: разговор окончен, и возражений не потерпит.
В избе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим звоном посуды и учащённым дыханием Авдотьки, которая всё ещё не могла поверить в то, что ей предстоит.
Авдотья, затаив дыхание, проследила за Ляпой — старуха направилась к калитке, неторопливо опираясь на резной посох. У самых ворот стояла необычная фигура: невысокий мужичок лет сорока пяти. Его облик сразу вызвал у Авдотьи неприязненное чувство — в нём было что‑то липкое, отталкивающее. На нём была выгоревшая зелёная кепка, растянутая майка, давно потерявшая форму, и штаны с заметными вытянутыми коленями. Весь его вид словно говорил о том, что человек неприятный.
— Чаво тебе? — проскрипела Ляпа, остановившись в двух шагах от незнакомца. Её голос, обычно твёрдый и властный, сейчас звучал особенно резко, будто наждак по дереву.
Мужичок мгновенно согнулся в низком поклоне, едва не коснувшись земли кончиком кепки.
— Ведающая мать, помоги! На тебя одна надёжа, — запричитал он, и в его голосе зазвучали просительные, почти слёзные ноты. — Мне девку замуж не отдают, приворот мне нужен.
Ляпа молча окинула его пристальным взглядом, будто просвечивая насквозь. Затем, не говоря ни слова, кивнула в сторону избы. Мужичок торопливо последовал за ней, ступая на цыпочках, словно боялся наступить на что‑то опасное.
В избе Ляпа усадила гостя на широкую лавку у стола, сама же опустилась напротив, скрестив руки на груди. Её глаза, холодные и пронзительные, не отрывались от лица посетителя.
— Ну, чаго надо? — повторила она, и в её тоне прозвучало не приглашение к беседе, а скорее требование к откровенности. — Рассказывай, кому приворот нужон, зачем? Всё рассказывай, да не лукавь. А то сам и пожалеешь.
— Что ты, ведьма‑матушка! — испуганно вскинул руки мужичок, и на его лице отразился искренний ужас. — Я всё как на духу!
Он глубоко вздохнул, словно набираясь смелости, и начал свой рассказ. Его голос то срывался на шёпот, то вновь обретал силу, а пальцы нервно теребили край майки, будто пытаясь вырвать из ткани ответы на невысказанные вопросы. В каждом его движении читалась тревога — не столько за исход дела, сколько за собственную безопасность в этом странном, полном таинственных сил доме.
— Жинка моя уже год как Богу душу отдала, — начал мужик, и голос его дрогнул, но в этой дрожи не было искренней скорби, лишь напускная печаль. — Оставила меня с тремя пацанами… Ой, мне с ними сладу нет, ой, сладу нет! По хозяйству баба нужна — а то в избе черти что творится. А тут Матрёна подросла — до чего девка ладная! — Он мерзко облизнулся, и в этом движении проступила вся низменная суть его помыслов. — Я за ней хожу, а она ни в какую. Я к отцу её свататься — а он мне отказом. Ну вот я к тебе, ведьма‑матушка, помоги: девку мне приворожи, чтоб сама, как кошка, ластилась…
Ляпа слушала, не перебивая. Её лицо оставалось неподвижным, словно вырезанным из старого дуба, но глаза — острые, пронзительные — не отрывались от рассказчика, будто пытались проникнуть в самые тёмные закоулки его души.