— Ту девку я знаю, — наконец произнесла она ровным, холодным голосом. — Ей шестнадцать лет как стукнуло недавно. Она ребёнок ещё. Куда тебе её в хозяйство? В школе еще учится.
— Дак вот и хорошо, что молодая! — оживился мужик, и в его глазах вспыхнул недобрый огонёк. — Мне на кой эти бабы с пробегом? Я её под себя выучу, воспитаю, как мне надо. Чтоб послушная была. А что эти селянки… Второй сорт, тфу! С неудачниками до меня были, а я потом доедай остатки после них, фу! А тут — чистенькая, и моя только будет. А школа ей зачем? По дому хлопотать — математика не нужна.
Ляпа продолжала смотреть на него, не отрывая взгляда. Казалось, она погрузилась в раздумья, взвешивая не слова посетителя, а саму его суть, словно пытаясь разглядеть за оболочкой человека то, что он сам в себе не замечал. В избе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов да неровным дыханием мужика, который то и дело отирал ладонью вспотевший лоб.
Наконец, тишину разорвал хриплый, словно проржавевший голос Ляпы. В нём не было ни сочувствия, ни осуждения — лишь холодная, беспощадная ясность:
— Дак первая жена твоя как раз молода была, — неторопливо, с ледяной ясностью произнесла Ляпа, и каждый её слог звучал подобно удару молота по наковальне. — Семнадцать, вроде, было, а тебе — двадцать семь. И чего, не вышло выучить‑то?
Мужик дёрнулся, но старуха не дала ему и слова вставить.
— Хозяйкой она у тебя плохой была. Да и из тебя хозяин и муж так себе. Года не прошло — домой запросилась. Да только там отец строгий, не пустил: раз до брака нагуляла — сиди у мужа. Плохо вы с ней жили — драки, ссоры… И двое парнишек — не твои. То от разных мужиков. Соседи — справа, слева… Да ты и сам знаешь. За это бабу свою и утопил.
Лицо мужика мгновенно побагровело, глаза налились кровью. Он вскочил, опрокинув лавку, и с хриплым рыком наклонился к старухе:
— Ах ты, старая ведьма! — он показал редкие зубы, лицо исказилось в злобной гримасе. — А ты почём знаешь? Ты что, следила?! Только попробуй кому вякнуть, *ука! Я тебя с твоим домом сожгу!
Ляпа даже не шелохнулась. Лишь подняла правую руку и с силой ударила ладонью о столешницу. Звук получился гулкий, словно удар колокола.
— Сядь, — произнесла она коротко, и в этом слове не было ни угрозы, ни гнева — лишь непреклонная воля.
Мужик замер на полувдохе. Его лицо исказилось от напряжения, будто он боролся с невидимой силой. Мышцы на шее вздулись, пальцы вцепились в край стола… Но через мгновение его ноги подкосились, и он рухнул обратно на лавку с таким грохотом, что задрожали оконные стёкла. Удар пришёлся прямо на копчик — мужик вскрикнул от боли, но подняться уже не смог.
В избе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием. Ляпа медленно опустила руку, и её глаза, холодные как зимний рассвет, не отрывались от побледневшего лица незваного гостя.
— Ладно, я тебе девку приворожу, — наконец произнесла Ляпа, и голос её, обычно твёрдый как кремень, прозвучал неожиданно ровно, почти буднично. — Но только с условием: свадьбу сыграете на днях. Понял? Для этого я всё организую: и семья еёшняя тебя примет как родного, и девка.
Она сделала паузу, пристально глядя на мужика, и добавила с нажимом, от которого по спине невольно пробежал холодок:
— Но до свадьбы — пальцем её не тронешь. Даже поцелуев не будет. Уяснил?
Мужик сидел, словно оглушённый. Глаза его бегали, на лбу выступила испарина. Он кивал, не в силах вымолвить ни слова, будто язык прилип к гортани.
— Придёшь, — продолжила Ляпа, не сводя с него пристального взгляда, — и сразу к ней. Чтоб невесту за три дня собрали, понял? Чтоб готовая была — как кукла. Венчаться можешь когда захочешь, но чтоб девка к трём дням полностью готова была.
— Ступай, — резко оборвала она, махнув рукой. — Да чтоб глаза мои тебо больше не видели!
Мужик вскочил так резко, что лавка с грохотом опрокинулась. Не оглядываясь, он кинулся к двери, словно за ним гнались все бесы преисподней. Через мгновение его уже и след простыл.
Авдотья стояла в углу, не живая не мёртвая. Сердце колотилось где‑то в горле, а в голове крутилась одна мысль: «Только не Матрёна… Только не она…»
Не выдержав, она бросилась к Ляпе, упала на колени, схватила её руки:
— Бабушка, сжалься! Не привораживай Матрену к этому уроду, прошу тебя! — голос Авдотьи дрожал, слёзы катились по бледным щекам. — Она же девочка хорошая, добрая… А этот жених — одно наказание!