— Куда бежать Мара? — выдохнула она, озираясь. Всё вокруг плыло перед глазами, а пшеница, прежде казавшаяся дружелюбной, теперь выглядела зловеще — будто прятала в своих глубинах что‑то страшное.
— Туда! — Мара метнулась вперёд, указывая путь своим пушистым хвостом. — Беги за мной, не оглядывайся!
И Авдотька побежала — уже не слепо, а следуя за чёрной молнией, мелькавшей среди золотистых колосьев. Где‑то позади всё ещё слышался тот самый свист — то ли в её воображении, то ли на самом деле.
Она на миг обернулась, пытаясь разглядеть, настигает ли её неведомая опасность… И тут же со всего размаха споткнулась о торчащий из земли камень.
Время словно замедлилось. Руки инстинктивно взметнулись вперёд, пытаясь ухватиться за воздух, тело потеряло равновесие — и вот уже Авдотька летит, кувыркаясь, а затем с глухим стуком падает, распластавшись на тёплой земле. Пшеница сомкнулась над ней, скрывая от взгляда.
— Вставай, живо! — раздался рядом резкий голос Мары, и кошка ловко прыгнула на грудь девочки, впиваясь когтями сквозь ткань сарафана. — Разозлила ты Полуденницу, нечего было жрать её подношение! Она теперь думает, ты ей объедки принесла, не уважила! Давай деру отсюда! Бего‑ом!
Авдотька судорожно вздохнула, пытаясь собраться с силами. В голове гудело, ладони саднило от падения, а во рту ощущался привкус пыли и травы.
Она не успела даже приподняться — как над ней внезапно нависла жуткая фигура.
Это была старуха в длинном, до самых пят, белой юбке, истерзанном временем и непогодой. Ткань висела рваными клочьями, будто её терзали когти неведомых существ. На голове — венок из высохшей пшеницы и полевых цветов. И это была единственная более-менее приятная деталь ее внешнего вида. Но остальное… От одного взгляда на это существо кровь стыла в жилах.
Худая, скрученная, словно высушенный временем корень, старуха казалась почти скелетом, лишь обтянутым загорелой, иссушенной кожей. Грудь была обнажена, и рёбра проступали сквозь кожу резкими, пугающими контурами. Глаза — мутные, высохшие. Но самое страшное открылось чуть ниже: нижней челюсти не было вовсе. Вместо неё — зияющая пустота, из которой свисал длинный, неестественно гибкий язык, покрытый липким, мерзким налётом.
Мара, до этого момента яростно шипящая и изгибающаяся, вдруг замерла, ощетинившись.
Полуденница медленно подняла серп, сверкающий в полуденном свете. Лезвие замерло над головой Авдотьки, отбрасывая на её лицо резкую тень. Но в последний миг старуха остановила удар.
Костлявая рука, покрытая сетью синих вен, медленно потянулась к лицу девочки. Пальцы, длинные и искривлённые, словно ветви старого дерева, замерли в дюйме от её кожи.
— Отгадаешь мою загадку — проси, чего хочешь, — прохрипела Полуденница, и её голос звучал как скрежет камня по стеклу, как шелест высохших колосьев в безветренный полдень. — Не отгадаешь… — она сделала паузу, и язык её дёрнулся, словно живое существо, — …я с тебя голову сниму.
— Я согласна, — едва слышно прошептала Авдотька, чувствуя, как голос дрожит, а колени подкашиваются.
Она с трудом поднялась с земли, стиснув зубы от острой, жгучей боли в ноге. Вероятно, она вывернула лодыжку — а может, и вовсе сломала. Каждый вдох отдавался пульсацией в повреждённой конечности, но девочка изо всех сил старалась не показывать слабости. В голове билась единственная мысль: «Хорошо, что Полуденница не заставила меня танцевать… Иначе тут бы мне и конец. С такой раной не то что танцевать — до дома бы добраться».
Полуденница медленно обошла вокруг Авдотьки, её рваная юбка шуршала по земле, словно сухая трава под ветром. В воздухе повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием девочки и отдалённым стрекотом кузнечиков.
— Полуденница, нечисть полевая, и загадки еёшние — вокруг да около поля, — тихо, почти беззвучно пробормотала Ляпа. — Там сплошь земля, рожь да зерно будет… Поняла?! — в памяти Авдотьки всплыли слова наставницы, словно заклинание, немного успокоили её.
Она глубоко вдохнула, пытаясь сосредоточиться.