— Скажи… как ты догадалась, что в этой дурацкой загадке загадано слово «плоды»? — наконец выдохнула она, едва поспевая за стремительной походкой кошки. — Это же ерунда полная! Где тут смысл? Или… или из‑за того, что зерна и есть плоды, если они испортятся, то пшеница не вырастет и новых плодов не принесет, деревню не накормит и та умрёт? — заключила Авдотька.
— Нет! — отрезала Мара, не сбавляя шага.
— Как нет?! А как тогда?!
— А вот сама подумай, о чём тут загадка, — фыркнула кошка, обернувшись через плечо. — А то всё ей разжуй да в рот положи.
12 глава. Болванчик
Мара затаилась под старой дубовой лавкой, едва дыша. Полуденное солнце палило нещадно — его раскалённые лучи прошивали насквозь пыльную деревенскую улицу, заставляя даже самых стойких крестьян прятаться по избам. Воздух стоял густой и неподвижный, будто расплавленное стекло, в котором тонули звуки и запахи.
Тень от лавки была узкой, словно лезвие ножа, но именно в этом прохладном клине Мара нашла своё убежище. Древесина под ней ещё хранила утреннюю свежесть, и сквозь щели пробивались тонкие струйки прохладного воздуха, щекочущие лицо. Кикимора подтянула колени к груди, стараясь занять как можно меньше места — лишь пара любопытных глаз да копна растрёпанных волос выдавали её присутствие.
Вокруг царил полуденный хаос. Где‑то за оградой квохтали куры, не находя спасения от зноя, а не по далеку у колодца, слышались приглушённые голоса — там, в редкой тени раскидистой ивы, собрались деревенские бабы, чтобы обменяться последними новостями.
— Аба, как к свадьбе готовятся? Ты гля, кака свадьба! В деревне, черти, что творится, дети пропадают, — донёсся до Мары скрипучий голос одной из женщин.
— А, да! Вон вчерась, брат из деревни «Лопаты» оборачивался, да мимо поля ехал… — подхватил второй, чуть более высокий и взволнованный.
Мара замерла, впиваясь пальцами в деревянные планки лавки. Каждое слово впивалось в сознание, словно крючок. Ей необходимо было знать всё — по наказу Ляпы: «Ты слухай, кажоная мелочь может быть ключом к разгадке того, что творится у деревне последние дни». Она чуть повернула голову, пытаясь уловить больше звуков, но боялась шевельнуться: малейший скрип мог выдать её присутствие.
Солнце медленно смещалось, и тень лавки начинала сужаться. Горячие лучи уже касались кончиков её босых ног, и Мара немного шевельнулась. Она была тенью среди теней, слухом среди шума — невидимой хранительницей чужих тайн, но жгучее солнце доставляло ей дикий дискомфорт. Она нечисть, болотная и домашняя, а не полевая и солнечная.
— Ну рассказывай, чего замолчала! — с нетерпением допытывалась соседка, придвигаясь ближе и невольно понижая голос до взволнованного шёпота.
— Ой, слышь?… — Нина вздрогнула и тут же замерла, будто услышала, что‑то неприятное, женщина на секунду прислушалась. — Шуршание какое‑то… Что-то мне не по себе стало! — Она озарилась по сторонам, и не найдя ничего странного, кроме мирно сидящей под лавкой кошки, немного успокоившись продолжила. — Страсть‑то какую от брата я слыхала. Вернулся сам не свой, весь вечер покоя найти не мог. По первой всё по избе метался, на месте не сидел. А как лег, дак так его колотило, что вся койка ходуном ходила, всю ночь.
— Говори, Нинка, что он видал‑то! — соседка подалась вперёд, глаза горят, руки сами собой сжали край платка.
Нина огляделась по сторонам — не подслушивает ли кто? Тени от старых берёз дрожали на пыльной дороге, где‑то вдали лениво лаяла собака, да стрекотали кузнечики в высокой траве. Убедившись, что вокруг ни души, она заговорила, и голос её звучал теперь совсем тихо, почти неразличимо:
(Далее рассказ от первого лица).
«На шабашке я был, да задержался до ночи. Темень уже, звёзды высыпали, а мне хоть бы хны — дорога знакомая, каждую кочку знаю. Ну, думаю, до дому доберусь мигом: лес миновал, через поле — и рукой подать. Ан нет…
Кобыла моя, Милка, вдруг как вкопанная встала. Я ей: «Милка, ты чего?» — дергая поводья, а она ни в какую. Голова опущена, бока ходуном ходят, а из груди такое глухое ржание, будто не она, а кто‑то внутри неё стонет.
Я поводья натянул, шёпотом уговариваю: «Ну, милая, ну пошли, чего ты…» — а она — ни шагу вперёд. Только ушами дёргает, да глаза так и бегают, будто видит что‑то, чего мне не видать.