Краем глаза глянул — и сердце в пятки ушло. Маруська над полем поднялась. Высо‑о‑ко! Словно болванчика на палку посадили — и вверх‑вниз, вверх‑вниз… Руки‑то её дёргаются, болтаются, как у тряпичной куклы. И движется ко мне — плавно так, беззвучно, но с такой страшной скоростью! Только успел подумать: «Беги!» — а она уже почти рядом… И вдруг — раз! — скрылась в пшенице, будто её и не было.
Только рожь колышется.
Я тогда как давай Милку хлестать, что есть мочи! Поводья в кулаках сжал, кричу ей: «Ну, милая, спасай нас!» И кобыла моя — о, чудо! — с места как сорвётся! Да как даст деру! Копыта землю роют, ветер в ушах свистит, а я только и могу, что в седло вцепиться.
Оглянулся — и тут: из кустов, аккурат там, где с лошадью стояли, человек синюшный выпрыгнул! Лицо — как у утопленника, глаза пустые, а рот разинут. Прыгнул на дорогу — да промазал, не достал до меня. Стоит, руки тянет, а из глотки — крик дичайший, визг нечеловеческий!
И на этот визг — о господи! — ещё четверо таких же из ржи выползли. Синюшные, шатаются, но бегут… бегут за мной с такой скоростью, что дух захватывает! Ноги‑то у них кривые, тонкие, а несутся — будто ветер гонит.
Я гнал Милку, что было сил, а в голове только одно: «Живым бы выбраться!» А они — за мной, всё ближе, ближе… И смех их, если это можно смехом назвать, — будто скрежет железа по стеклу.
Ой, стыдно говорить… — рассказчик опустил глаза, голос упал до шёпота. — Я тогда все портки запачкал. От страха, от ужаса… Только и думал: «Лишь бы до деревни добраться, лишь бы успеть…»
Еду думаю догонят разорвут. Один почти догнал, бежит руками схватить пытается…
И тут слышу свист, те как собаки остановились, про меня забыли, да на свист убёгли.
Мара на этом моменте фыркнула: «То Зюзя караулил поле. Значить он мужику помог. Тьфу, не в духе евошняго такое благородство! Не наказ от Ляпы. Не жил бы нынча мужик, да быличку по деревне не балакал бы».
Рассказ женщины внезапно оборвал вой раскатившийся по деревне, словно ледяной ветер между избами. Звук был пронзительный, надрывный — не человеческий и не звериный, а будто сама земля стонала от боли. Кикимора вздрогнула, шерсть на спине невольно приподнялась, но уже в следующее мгновение она шустро прошмыгнула мимо остолбеневших женщин — гибкая, стремительная, как тень, — и помчалась на звук.
За поворотом, у покосившейся изгороди, толпились люди. Мара прижалась к земле, скользнула между ног, собравшихся и замерла, увидев картину:
У самых ворот, на пыльной земле, лежала девушка — юная, едва расцветшая, с распущенными русыми волосами, теперь спутавшимися и запылёнными. Над ней, рыдая и заламывая руки, склонилась женщина — видно, мать. Её голос разрывал тишину:
— Горя, горя‑то какое! Да как же это так!
Мара перевела взгляд на ограду. Деревянные планки были выломаны, словно их ударил могучий таран. Из пролома виднелась массивная фигура быка — он стоял, тяжело дыша, бока ходили ходуном, а на острых, блестящих рогах ещё дрожали клочья ткани и капли крови.
Всё стало ясно. Бык, вырвавшийся из загона, первым увидел девушку, неспешно шедшую по тропинке. Могучие мышцы напряглись, глаза налились багровой яростью, и он ринулся вперёд — стремительно, неудержимо. Девушка лишь успела вскрикнуть, обернуться, поднять руки в тщетной попытке защититься… А потом — удар, хруст, полёт, и вот она лежит, неподвижная, с неестественно вывернутой рукой и тёмным пятном, расползающимся по земле.
Вокруг царил хаос. Кто‑то кричал, зовя лекаря, кто‑то крестился, бормоча молитвы, а кто‑то просто стоял, оцепенев, не в силах отвести взгляд от безжизненного тела.
Мара медленно выпрямилась, её зелёные глаза холодно блеснули. Она шагнула ближе, склонила голову, разглядывая девушку, потом перевела взгляд на быка, на сломанную изгородь, на перепуганные лица. И тихо, почти шёпотом, выдохнула:
— То судьба такая.
Её голос прозвучал бесстрастно, словно она констатировала неизбежное. В нём не было ни жалости, ни осуждения — лишь холодное признание того, что случилось. Мара знала: в мире, где живут и люди, и нечисть, такие трагедии — не случайность, а часть великого, непостижимого порядка.
13 глава. Ведьма в деревне
В деревне с утра до самого вечера не утихал тревожный гул людских голосов. Весть о несчастье разнеслась мгновенно: посреди улицы бык внезапно взбесился и насмерть забодал невесту — молодую Матрёну, только-только отметившую помолвку.