А к вечеру пришла новая страшная весть: исчезла Аня, та самая, что каждый день носила отцу обед на дальний покос. Корзина с едой так и осталась лежать на тропинке — нетронутая, с аккуратно завязанной холстиной.
По селу поползли тревожные слухи. Говорили, что покойники, чьи тела когда-то унесло в водохранилище во время паводка, до сих пор не преданы земле. Будто бы по ночам их тени скользят над деревней и можно услышать приглушённые стоны, доносящиеся со стороны поля.
А жара… Жара стояла небывалая, словно сама природа взбунтовалась против людей. И даже к вечеру воздух не остывал. Огород приходилось поливать трижды в день — рано утром, на закате и глубокой ночью, когда становилось чуть прохладнее. Но даже такие усилия едва ли помогали. Огурцы вяло обвисали на плетях. Помидоры, не выдержав зноя, начинали трескаться прямо на кустах. Зелень — укроп, петрушка, — выгорела до состояния хрупкой соломы.
Земля потрескалась, словно старая кожа, а между грядками появились глубокие борозды, в которых шуршала высохшая трава. Даже тенистые уголки сада не спасали — листья на деревьях поникли, а ягоды сморщились и осыпались, не успев созреть. Казалось, сама земля стонала под беспощадным солнцем, теряя последние капли жизни.
Алёша сидел на старой скамье возле своего дома, погружённый в тяжёлую думу. Сердце сжималось от тревоги — которая, словно густой туман, окутала всю деревню. Беды сыпались одна за другой: гибель невесты, пропажа детей, исчезновение Ани, смерть деда Митяя… Слишком много трагичных событий для скромной и маленькой деревни. Люди шептались, пересказывали друг другу страшные слухи, и с каждым новым днём напряжение только нарастало.
Алёша отчаянно хотел помочь, но не знал, чем. Как он, обычный деревенский парень, мог изменить ход событий? Он бесцельно скользил взглядом по улице, пока вдали не заметил необычный силуэт.
По просёлочной дороге, прямо по центру, шла старуха. Она опиралась на корявую клюку, которая, казалось, была вырублена из самого древнего дерева в окрестных лесах. Фигура её в сгущающихся вечерних сумерках выглядела одновременно величественно и пугающе.
Дома по обеим сторонам дороги стояли молчаливыми свидетелями её неспешного шествия. Их тёмные окна словно вглядывались в странницу, а тени от заборов и деревьев причудливо искажали её очертания, превращая походку в нечто почти ритуальное.
Одежда старухи сливалась с сумраком — бесформенная куча тряпок, изношенных до последней степени. Но среди этой серости ярким пятном выделялся красный платок, повязанный на затылке. Алый цвет казался почти неестественным в приглушённых тонах вечера — он пылал, словно последний уголёк в остывающем костре.
С каждым шагом старухи воздух будто сгущался, а тишина становилась всё более ощутимой. Даже привычные вечерние звуки — стрекот кузнечиков, лай собак, шелест листвы — словно отступили, давая место её размеренной поступи. Алёша понял: в деревню пришла ведьма.
Рядом с вековой старухой неспешно вышагивал пушистый чёрный кот. Его поступь была на редкость уверенной — ровной, размеренной, почти царственной. Алёша невольно залюбовался: животное двигалось так, словно владело этой землёй, словно каждый клочок травы и каждый камень на дороге признавали его власть.
В деревне коты обычно держались настороженно. Здесь было полно собак — шумных, своенравных, готовых в любой момент пуститься в погоню за пушистым нарушителем границ. Обычные коты, завидев собачью стаю, тут же прижимались к заборам, ныряли в подворотни или взбирались на деревья, спасаясь от неминуемой расправы.
Но этот чёрный зверь явно не знал страха. Он шёл открыто, не прячась в тени домов, не озираясь по сторонам. Его ласнящаяся шерсть отливала в лучах закатного солнца глубоким, почти мистическим чёрным цветом, а глаза светились тусклым зеленым огнём.
И что самое поразительное — собаки, обычно столь бдительные и агрессивные, вели себя совершенно иначе. Как только кот появлялся в поле их зрения, даже самые бойкие псы тут же меняли повадки. Их грозный лай обрывался на полузвуке, хвосты поджимались, уши прижимались к голове. Одни торопливо скрывались под лавками, другие забивались в свои будки, третьи отступали к заборам, не сводя с кота испуганных глаз.