Алёша бросился к сараю. Руки дрожали, но движения были чёткими. Он знал: эта ночь будет долгой. Очень долгой.
14 глава. Невеста
Старая ведьма пришла в деревню не просто предупредить местных жителей — в её поступках всегда таился глубинный смысл, неведомый простым смертным. Её появление никогда не бывало случайным: каждое слово, каждый жест несли в себе предупреждение, знак, а порой — и ключ к спасению, а порой и к самой смерти.
— Веди, — коротко приказала Ляпа, и голос её прозвучал как скрип древнего дерева на ветру.
Чёрный кот, до того неподвижно сидевший у нее на плече, мгновенно встрепенулся, он спрыгнул на землю. И гибким, почти незаметным движением он метнулся к низкому забору, нашёл узкую щель — и исчез в густых зарослях сада, словно растворился в сумраке.
А Ляпа осталась стоять на месте, выпрямившись во весь свой невысокий рост. В её застывшей фигуре читалась странная сила — не физическая, а иная, древняя, как сам лес, что окружал деревню. Она словно вслушивалась в тишину, улавливала то, что было недоступно обычным людям: шёпот ветра, треск сухих веток, едва уловимое движение теней.
Ведьма осталась ждать на задах. Огороды с картошкой, которые выходили к полю и лесу. Ляпа стояла аккурат у того самого дома, где недавно развернулась трагедия, которую она предвидела давно. И которая так удачно подвернулась ей в нужный момент.
В действиях ведьмы не было суеты — лишь холодная, выверенная точность, будто она исполняла древний обряд, известный лишь ей одной.
Кот тем временем пробирался сквозь сад — бесшумно, словно тень. Он петлял между кустами, огибал старые яблони, нырял в заросли крапивы. Его зелёные глаза светились в полумраке, будто два крошечных огонька, указывающих путь.
Зюзя приняв облик человека бесшумно переступил порог дома, где ещё днём разыгралась страшная трагедия. Воздух здесь словно застыл — тяжёлый, пропитанный запахом свежесрубленного дерева, воска и горьковатой ладана. Время будто остановилось, оставив после себя лишь приглушённые звуки: мерный стук маятника старинных часов и едва уловимое потрескивание свечей.
Внутри дом выглядел так, как и подобает жилищу, охваченному скорбью. Просторная горница была убрана строго, без излишеств — всё здесь говорило о трудолюбивой крестьянской семье. Домотканые половики приглушали шаги, а на стенах висели вышитые рушники с затейливым растительным орнаментом, потемневшие от времени иконы в медных окладах и старинные фотографии в деревянных рамках.
В углу, под образами, теплился неугасимый огонёк лампадки, отбрасывая дрожащие блики на полированную поверхность деревянного стола, накрытого белой скатертью. На столе — ни еды, ни утвари: только кувшин с освящённой водой, пучок полыни и несколько церковных свечей в простых подсвечниках.
Но главным, что приковывало взгляд, был гроб. Он стоял немного в стороне от центра, у боковой стены, словно хозяева не решались поместить его на самое видное место, боясь окончательно признать случившееся. Сделанный из светлого, ещё не успевшего потемнеть от времени дерева, он выглядел непривычно новым и оттого ещё более зловещим.
Зюзя медленно приблизился. В полумраке слабо мерцали серебряные нити погребального покрывала, наброшенного на тело. Вокруг гроба были расставлены зажжённые свечи — их неровный свет дрожал на стенах, создавая причудливую игру теней, будто сама комната вздрагивала от невысказанной боли.
В дальнем конце горницы, за перегородкой, слышались приглушённые голоса — там собрались домочадцы. Они так же как и многие в деревне готовили дом, к страшной ночи. Движения были размеренными, почти механическими — люди пытались удержать себя в руках, когда мир вокруг рушится.
Зюзя остановился перед гробом. В этот момент тишина стала почти осязаемой, а пламя свечей замерло, будто затаило дыхание вместе с ним.
Молодая девушка лежала в гробу словно спящая — такая тихая, такая безмятежная, будто просто прикрыла глаза на миг и вот-вот откроет, улыбнётся, встанет… Но в этой неестественной неподвижности, в мертвенной бледности кожи читалась неизгладимая печать смерти.
На ней было белоснежное платье — свадебное: простой крой, скромный вырез, длинные рукава. Фата, едва касаясь плеч, окутывала её призрачным облаком. А на голове — венок из усохших цветов: когда-то ярких, пахучих, теперь же хрупких, ломких, словно сплетённых из тонкой бумаги. Они сохранили очертания ромашек, васильков, колокольчиков — будто прощальный привет от лета, которое уже не вернётся для неё.