Сначала он обошёл самые ветхие избы — дом старухи Марфы с прогнившими половицами, покосившуюся избу Кузьмича, лачугу братьев Громовых, где крыша держалась, казалось, лишь на честном слове. В каждом доме Алёша объяснял план: собраться всем вместе в самом крепком строении — в доме кузнеца Игната, где толстые брёвна и надёжные ставни могли выдержать натиск.
Затем он собрал группу из пяти деревенских парней — крепких, сноровистых ребят, которые безоговорочно признали его лидерство. Разделив территорию на участки, они побежали по улицам, стуча в окна и двери, передавая весть:
— Собираемся у кузницы! Кто не может оборонять свой дом — идите туда! Берите всё, что может послужить оружием: вилы, топоры, кочерги!
Алёша не просто разносил приказы — он действовал. Помог старухе Марфе собрать самые ценные вещи и довёл её до кузницы, поддерживая под руку. Не забывал он и о семье. Забежал домой, помог отцу перенести запас воды и еды, на непредвиденный случай.
К полуночи деревня преобразилась. Улицы опустели, но за каждым ставнем притаились бдительные глаза. Алёша, как и многие местные, замер, вслушиваясь в зловещий рёв, доносящийся с поля. Это был не просто шум — древний, инстинктивный сигнал опасности, от которого кровь стыла в жилах.
Деревня погрузилась в мёртвую тишину. Даже собаки, обычно брехавшие по ночам, притихли, забившись под крыльца. Люди заперлись в домах, плотно прикрыв ставни, заложив двери тяжёлыми баграми. В каждой избе затаились, прислушиваясь к тому, что творится за стенами.
И вдруг наступила та самая минута — пронзительная, леденящая тишина, подобная затишью перед грозой. Воздух сгустился, стало трудно дышать. Алёша, припав к узкой щели между рассохшимися ставнями, впился взглядом в ночную тьму.
Сначала он различил лишь неясные тени, скользящие по улице. Потом — отчётливые силуэты, движущиеся по дороге. Они бежали низко, на полусогнутых ногах, почти касаясь земли руками. Их движения были одновременно звериными и человеческими — жуткая смесь, от которой желудок сводило судорогой ужаса.
Алёша вгляделся пристальнее и едва сдержал крик.
Это были мертвецы — но уже не просто безжизненные тела. Они преобразились, приняв облик чудовищ. Кожа, некогда бледная, теперь покрылась бугристыми наростами, местами лопнула, обнажая красно-чёрную плоть. Кости выпирали сквозь истончившиеся мышцы, придавая фигурам неестественную, угловатую форму.
Их руки, длинные и искривлённые, оканчивались когтями — не человеческими ногтями, а острыми, жёлтыми крючьями, способными вспороть дерево. Пальцы, неестественно вытянутые, царапали землю, оставляя глубокие борозды.
Головы были наклонены вперёд, словно звери, принюхивающиеся к следу. Лица — искажённые, с перекошенными ртами, растянутыми в вечном оскале. Из-под разорванных губ торчали зубы — не ровные человеческие, а острые, как осколки стекла. Глаза горели тусклым, болотным светом, будто в них тлели последние искры угасающей жизни.
Они бежали, принюхиваясь, втягивая воздух раздутыми ноздрями. Из глоток вырывались низкие, утробные звуки — не слова, не крики, а нечто среднее между рыком и стоном. Время от времени один из них задирался назад и издавал протяжный вой, от которого у Алёши зазвенело в ушах.
Монстры разбегались в разные стороны — но каждый бежал к дому.
Алёша почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. И с леденящей ясностью осознал: все их укрепления — тщетная иллюзия безопасности. Грубо сколоченные баррикады, засовами запертые двери, наспех укреплённые ставни — для этих чудовищ это не преграда, а лишь досадная помеха, которую сметут в одно мгновение.
И вот один из монстров возник перед их домом.
Сначала донёсся утробный вой — протяжный, вибрирующий, от которого задрожали стёкла. Затем в тусклом свете луны показалась искажённая фигура: вытянутые конечности, бугристая кожа, светящиеся в темноте глаза-уголья. Чудовище припало к земле, втянуло воздух раздутыми ноздрями, шумно, жадно, будто вынюхивая саму суть жизни за стенами.
Алёша, притаившийся у окна, видел, как монстр медленно обошёл дом, царапая когтями брёвна, оставляя глубокие борозды. Затем зверь замер перед главной дверью — той самой, которую они с отцом укрепляли до полуночи, вбивая железные скобы и подкладывая тяжёлые брёвна.