Её голос дрогнул, а потом вдруг сорвался на взволнованный шёпот:
— Но кого легче всего утащить? Кого проще заманить? Детей…
Последнее слово повисло в воздухе, словно удар колокола. Авдотька вдруг резко повернулась к Зюзе, и в тот же миг её лицо озарилось пониманием — страшным, но ясным.
— Дети!!! Там дети!!! — она непроизвольно подпрыгнула, но это была не радость — скорее судорожная попытка сбросить оцепенение, в которое её погрузило открытие. — Мы должны их откопать! Прямо сейчас!
Её пальцы судорожно сжали бумажку, костяшки побелели. В глазах, отражая лунный свет, заблестели слёзы — не от страха, а от острой, почти физической боли за тех, кто лежит там и ждет помощи.
— У нас нет времени! Мертвецы придут занимать места, и если они придут, а место занято, то они себя откупят, а дети там и останутся!
— «Плесень по полю пустит росток.
И деревне придёт последний час —
Смерть настигнет каждого из вас».
Авдотька прочла строки вслух, и каждое слово отозвалось в ней ледяным эхом. Она замерла, всматриваясь в поблёкшие буквы, будто надеясь, что смысл изменится, если посмотреть под другим углом. Но нет — всё складывалось в страшную, неотвратимую картину.
— Это значит… — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить, — как только мертвяки откупятся — выменяв чужие жизни на свои, — они начнут поднимать остальных из могил. Один за другим. И тогда… деревня вымрет. Вся. До последнего человека.
Она подняла взгляд, и в её глазах, несмотря на ужас осознания, вспыхнул странный, почти неистовый свет. Это было не безумие — это была ясность, острая, как лезвие. Всё наконец сошлось: загадки, знаки, обрывки слухов. Она поняла.
Авдотька невольно рассмеялась — коротко, нервно, но в этом смехе звучало не веселье, а восторг от собственной проницательности. Она сделала шаг вперёд, словно хотела броситься за лопатой и начать копать, но тут же остановилась, услышав позади негромкие хлопки.
Она резко обернулась. Зюзя стоял в нескольких шагах, неторопливо отбивая ритм ладонями. Его лицо было невозмутимо, но в уголках губ таилась едва уловимая усмешка.
— Ты знал? — Авдотька прищурилась, её голос звучал резко, почти обвиняюще. Она всматривалась в его лицо, пытаясь отыскать следы обмана.
— Нет, ну что ты. Конечно же нет, — Зюзя произнёс это с нарочитой, почти издевательской искренностью, растягивая слова так приторно‑сладко, чтобы Авдотька мгновенно смогла всё понять.
Её глаза сузились.
— Ты… — она запнулась, подбирая слова, — ты вёл меня к этому. Подталкивал. Задавал вопросы, заставлял думать.
Зюзя лишь слегка приподнял брови, сохраняя на лице маску невинного удивления. Но в его взгляде мелькнуло что‑то — то ли одобрение, то ли скрытая гордость.
Авдотька глубоко вдохнула, пытаясь унять бурю эмоций. Раздражение, обида, восхищение — всё смешалось в один клубок. Но главное — благодарность — осталась.
— Ладно, — она резко развернулась, сжимая в руке злополучную бумажку. — Знать — это ещё не всё. Теперь надо действовать. И времени у нас… — она бросила взгляд на бледнеющий небосвод, — совсем немного.
17 глава. Находка
— Да вы что, ироды, совсем охренели?! — голос взлетел до грозового рыка и прокатился по всему кладбищу. — Я бесчинства над мёртвыми не позволю! Это святотатство!
Авдотька невольно замерла: на них смотрел мужчина, словно сошедший с былинных страниц. Богатырская мощь читалась в каждом очертании — в широких плечах, в густой бороде, в светлых волосах, уложенных с небрежной величавостью. Его глаза, холодные и пронзительные, не упускали ни малейшей детали. Девочка сразу узнала в мужчине пастуха Некифора, отца Анечки. За его спиной, как тень, выстроились пятеро мужчин.
Мужики зашевелились, зароптали — не хором, а поочерёдно, будто пробуя почву. Первый, с седыми вихрами и крючковатым носом, сплюнул на землю резко, почти с вызовом. В его глазах читалось не просто осуждение, а давняя, въевшаяся в кости уверенность в том, что мир держится на незыблемых правилах.
— И правда, девка, ты в уме ли? Над покойниками издеваться — грех великий! — произнёс он так, словно повторял давно заученную истину, которую даже не нужно доказывать.