Второй, коренастый, с перебитым носом, замахал руками — не яростно, а скорее растерянно, будто пытался ухватиться за привычное объяснение. Его плечи, мощные и квадратные, слегка дрожали, выдавая внутреннее смятение.
— Не бывать такому! Мы сюда не для того пришли, чтоб могилы ворошить! — в его голосе звучала не столько злость, сколько страх перед тем, что привычный порядок может рухнуть.
Третий, самый молодой, с русой бородой, неуверенно пробормотал, глядя куда-то в сторону, будто боялся встретиться взглядом с тем, кто поставил всё под сомнение.
— Может, объясните, зачем это надо? А то как‑то… не по‑людски выходит, — слова его повисли в воздухе, словно он сам не был уверен, стоит ли их произносить. В этой неуверенности читалась не слабость, а осторожное стремление понять, не разрушая.
Остальные двое — по виду близнецы, но не те, что вызывают умиление своей схожестью, а те, от которых невольно ждёшь чего-то недоброго. Одинаковые тяжёлые взгляды, одинаковые плотно сжатые губы, одинаковые шрамы над правой бровью — будто судьба нарочно отметила их одним клеймом. Они не переглядывались, не кивали — просто шагнули вперёд одновременно, и голоса их слились в один низкий, ровный гул:
— Так не должно быть.
Авдотья обвела их взглядом — твёрдым, не терпящим возражений. В её глазах горел огонь, который не погасить ни гневом, ни сомнениями.
— Дядька Никифор! — голос Авдотьи дрожал от напряжения, глаза горели неистовым огнём. — Там Анька твоя лежит! Ещё пока живая, а ежели ты не поторопишься — задохнётся она, и так и останется в чёрной земле!
Никифор замер, словно громом поражённый. Густые брови взлетели вверх, в глазах вспыхнуло недоверие, тут же сменившееся ужасом.
— Анька моя?.. — прошептал он, и могучие плечи дрогнули. — Откуда ей там быть? Ты что мелешь, девка?!
— Оттуда! — Авдотья схватила его за рукав, вцепилась пальцами так, что костяшки побелели. — Мертвяки её схватили, заместо себя в гроб положили — как и других детей! Копай, дядька! Копай скорее, пока ещё можно её спасти!
Её взгляд метнулся к свежей насыпи в углу кладбища — земля там ещё не осела, не успела почернеть от времени.
— Значит там недорвано рыли, —ткнула она пальцем. — Ищите такие могилы и разрывайте, там дети потерянные. — Авдотька почти перешла на крик. — Ну чего стоишь?! — выкрикнула она, обернувшись. В её голосе звенела такая отчаянная решимость, что даже суровый Никифор невольно вздрогнул. — Или тебе дочь дороже, чем страх перед мёртвыми?! — трясла она его за рукав.
Мужики зашумели, заговорили все разом, перебивая друг друга:
— А не Ляпы – то приёмница! Гляньте‑ка — вся в неё! Та тоже с нечистым знается…
— Да‑да, ведьма она, одно слово! А мы‑то, дураки, её слушаем…
— Не, братцы, не верю! Всё это враки да святотатство! Не может человек такое задумать просто так…
— На грех нас подбивают, вот что! Головы дурят, а мы и уши развесили!
— Где ж это видано‑слыхано — могилы осквернять?! Да нас же земля не примет после такого!
Говорили громко, с горячностью, то и дело оглядываясь по сторонам, будто боялись, что их услышит кто‑то незримый.
Авдотька нахмурилась, словно натянула на лицо железную маску. Медленно, будто сдерживая рвущийся наружу гнев, отошла от мужчин. Взяла лопату — не просто взяла, а сжала рукоять так, что та затрещала под пальцами. И начала копать. Ритмично, упрямо, будто вбивала в землю свои невысказанные слова.
— Ну не верите… — голос её дрогнул, но тут же окреп, — ну и ладно. Тогда не мешайте. Не тратьте наше время.
В каждом взмахе лопаты читалась обида — не только на них, но и на весь мир, который не хочет её слышать.
Один из мужиков, коренастый, с перебитым носом и тяжёлым взглядом, вдруг рванулся вперёд. Лицо его побагровело от ярости, кулаки сжались.
— Ты что творишь?! — рявкнул он, надвигаясь на Авдотью словно грозовая туча. — С ума сошла?!
Он уже занёс руку, готовый схватить её за плечо, но в этот миг воздух прорезал резкий, пронзительный свист. А следом — твёрдый, властный голос: