Но это было лишь начало.
Слева от него зашевелился другой — тот, кому Гриша ещё недавно расколол спину топором. Позвоночник торчал наружу, как сломанный гребень, но тело уже ползло, извиваясь, будто раздавленный червь. Руки цеплялись за траву, подтягивали туловище, а из разорванного горла вырывалось шипящее, булькающее дыхание.
А дальше — хуже.
Из‑за надгробия выползло нечто, от чего у Никифора кровь застыла в жилах. Безголовый мертвец, тот самый, которому Гришка отрубил череп ещё в начале схватки, продолжал движение. Плечи и руки двигались с механической точностью, пальцы скребли землю, будто искали что‑то. Тело шло вперёд, словно управляемое невидимой силой, а на месте шеи торчал лишь обрубок позвоночника, из которого сочилась тёмная жижа.
Никифор почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Они не умирали. Даже разрушенные, искалеченные, лишённые частей тела — они продолжали ползти, карабкаться, искать. Их движения были неестественно плавными, словно кто‑то дёргал их за невидимые нити.
Один на четвереньках вдруг резко вскинул голову — пустые глазницы уставились прямо на Никифора. Из разорванного рта вырвался хриплый стон, больше похожий на скрежет металла. Затем мертвяк рывком поднялся на ноги, несмотря на сломанную конечность, и сделал шаг вперёд.
За ним начал подниматься следующий. И ещё один. И ещё.
Земля словно оживала под ними, выбрасывая из грязи всё новые и новые фигуры. Те, кого они считали поверженными, теперь вставали снова — с раздробленными костями, разорванными мышцами, без глаз, без языков, без жизни… но всё ещё движущиеся.
Никифор сжал топор так, что пальцы заныли. Это была не битва. Это было что‑то иное — бесконечное, ползущее, неумолимое.
И оно не собиралось останавливаться. «Новые» мертвецы внезапно полезли из темноты. Один вцепился в рукав Никифора, другой потянулся к горлу Степана. Младший близнец схватил мертвеца за кисть, вывернул, услышал треск сухожилий, затем вбил кулак в глазницу. Пальцы мертвеца разжались, но тут же другой схватил его за волосы.
Старший близнец рванулся назад, вырвал прядь, развернулся и всадил кочергу в горло нападавшему. Кровь хлынула чёрной струёй, но он уже не обращал внимания — руки в липком, дыхание тяжёлое, но глаза всё так же горят.
Никифор, краем глаза заметив его ярость, крикнул:
— Держи середину! Не давай пройти им!
Мужчины защищали Авдотьку и Зюзю, с которыми находились дети.
— Зюзя, чего ты стоишь, помоги им! — в панике закричала Авдотька, её голос дрожал от бессилия и страха.
Зюзя не шелохнулся. Он стоял в странной, почти отрешённой позе, прижимая к груди почти бездыханную Аньку. Его взгляд, спокойный и неподвижный, был прикован к кровавой схватке. В нем не было ни растерянности, ни страха — лишь глубокая, пугающая сосредоточенность и интерес.
— Почему ты стоишь, Зюзя?! — Авдотька рванулась к нему, её пальцы впились в его рукав. — Смотри, они проигрывают! Ещё минута — и…
Она не договорила. В её взгляде читалась мольба, отчаяние, почти обвинение. Не дождавшись реакции, он с отвращением посмотрела на парня схватила лопату и двинулась в сторону схватки.
— Стой, — произнёс Зюзя неожиданно спокойно, почти безэмоционально.
Авдотька замерла. Медленно обернулась, встретив его взгляд — и на миг ей показалось, что перед ней совсем другой человек. Не тот Зюзя, которого она знала, он был гораздо-гораздо моложе, нет не внешне, внутренне. И это немного изумило девочку.
— Она не даст людям погибнуть в своих пределах, — сказал он, и в его голосе звучала не уверенность — знание. Абсолютная, непоколебимая убеждённость.
— Она?.. Кто она? — прошептала девочка, и завертела головой будто в поисках тот, кто в силах помочь.
Вдруг Авдотька ощутила холод — не вечерний, ласковый, а пронизывающий, мертвенный, будто из глубин земли поднялся ледяной дух. Он сковывал дыхание, заставлял кожу покрываться мурашками, а кровь — стынуть в жилах.
Авдотька подняла глаза — и замерла.