И тогда Авдотька поняла: это не просто туман, это духи, призраки и предки этого кладбища. Они хранители. Древние, могущественные, нечеловеческие — но стоящие на стороне живых.
Анька в его руках перестала дрожать. Её глаза, до этого полные ужаса, теперь смотрели на туман с тихим любопытством, будто она видела что‑то прекрасное.
Туман сгущался. Тени становились отчётливее. И где‑то в глубине, за пеленой синеватого свечения, проступил силуэт — высокий, стройный, с длинными, струящимися волосами. Он приближался, и его присутствие наполняло пространство чем‑то древним, могущественным, нечеловеческим.
Остатки мертвецов, ещё недавно неумолимые и беспощадные, застонали — не хрипло, как прежде, а жалобно, почти по‑детски. Они начали отступать, сначала медленно, потом всё быстрее, растворяясь в тумане, словно он поглощал их, стирал из мира.
Битва закончилась.
Силуэт женщины был все ближе и Авдотька смогла разглядеть чёрное одеяние, которое струилось вокруг неё, словно дым. Лицо скрыто под капюшоном, но Авдотья чувствовала — она смотрит. Смотрит на них, а точнее на нее.
У Авдотьи не было сомнений, она поняла это была Хозяйка кладбища.
Девочка посмотрела на мужчин: уставшие и обессилившие, они лежали на земле, тяжело дыша. Грудь каждого вздымалась неровно, лица были в грязи и крови, взгляды — потухшие. Казалось, даже воля к жизни едва теплилась в них после яростной схватки.
Затем она взглянула на Зюзю. Тот осторожно положил ребёнка на траву, выпрямился и застыл в напряжённой позе — ни двинуться, ни отвести взгляда. Его плечи были жёстко выпрямлены, пальцы слегка подрагивали, будто боролись с невидимой силой.
Хозяйка кладбища подошла совсем близко — не шагала, а словно скользила над землёй, не касаясь травы. Её движение не нарушало тишины: ни шелеста одежды, ни звука шагов. Только холодный вихрь пробегал вслед за ней.
Женщина медленно приблизилась к Зюзе. Без слов, без намёка на улыбку, она подняла руку и погладила его по щеке — не ладонью, а обратной стороной пальцев, словно касалась не человека, а хрупкого узора на стекле.
Авдотька замерла. В этот миг она увидела то, что сначала не заметила: Хозяйка была не просто красива — её красота была нечеловеческой, не земной. Чёткие линии скул, длинные пальцы с полупрозрачными ногтями, глаза, в которых отражался не свет, а что‑то древнее, глубинное… Таких лиц Авдотька раньше не видела. Женщина была писаная красавица. И ее фигура высокая, стройная, статная с красивыми округлостями в нужных местах. Такую фигуру не могла скрыть даже свободная одежда.
И тут девочка почувствовала нечто странное: время замерло. Буквально — где‑то вдали стонал раненый Мирон и сейчас его голос стих, ветер шелестел в ветвях, а сейчас все было неподвижно — весь мир сжался до этой сцены.
Хозяйка не обращала на Авдотьку никакого внимания. Её взгляд был прикован к Зюзе. Плавным, почти ритуальным движением она взяла его за подбородок, приподняла лицо. Губы её приблизились к его губам — как для поцелуя, но был лишь шёпот, который должен был услышать только он.
— Ну, что, Зендор, — голос Хозяйки прозвучал тихо, но каждый звук отдавался в воздухе, как удар колокола, — как я и обещала, я исполнила твою просьбу.
Она улыбнулась — и эта улыбка не согрела, а остудила всё вокруг.
— Они больше никогда не побеспокоят вас. Я не отпущу их с кладбища.
Зендор — теперь Авдотька ясно услышала его настоящее имя. Она должна была его узнать, но после смерти Ляпы. Ведь кто знает имя – тот им и повелевает.
— Останься здесь со мной, — умоляюще шептала Хозяйка, и голос её струился, как шёлк по коже. Она приблизилась вплотную, так, что её дыхание касалось губ Зендора. — Стань вновь моим, — последнее она произнесла с нажимом, и в этом нажиме была не просьба, а приказ, древний, как само кладбище.
И тут же в груди у Авдотьки что‑то больно кольнуло — остро, почти физически ощутимо. Неизвестная ей самой до этого момента злость подступила к горлу, выдав себя алой вспышкой на щеках. Лицо её загорелось, будто от пощёчины.
Хозяйка медленно провела пальцами по плечу Зендора, и каждое её прикосновение оставляло в воздухе едва заметный серебристый след. Она наклонила голову, и её губы почти коснулись его уха, когда она прошептала: