— Я могу дать тебе всё, что ты потерял, — шептала она. — Власть. Свободу. Меня.
Её рука скользнула ниже, к его груди. Хозяйка улыбнулась — медленно, с грацией хищницы.
Зендор, до этого стоявший с холодной безмятежностью, медленно поднял руку и его пальцы мягко, но непреклонно отстранили её ладонь. Движение было почти нежным, но в нём читалась железная решимость.
Он отступил на шаг, и в уголках его губ заиграла та самая ухмылка — не насмешливая, а опасно‑спокойная, как у человека, который давно принял решение и теперь лишь озвучивает неизбежное.
— Власть у меня и так есть, — произнёс он ровным, почти будничным тоном. — Свобода мне не нужна. А тебе… — он сделал паузу, и взгляд его на миг скользнул к Авдотьке, — уже давно нашлась замена.
Хозяйка замерла. Не вздрогнула, не дёрнулась — просто остановилась, словно она как и время вокруг неё на миг застыла. Затем медленно, с почти ритуальной грацией, повернула голову. Её глаза, прежде пылающие страстью, теперь горели другим огнём — не гневом, а острым, как лезвие бритвы, интересом.
И Авдотька увидела пугающую действительность, вторая половина лица прекрасной женщины, была пугающей. Это был череп, который не был обтянут кожей, просто голые кости.
Она посмотрела на Авдотьку — не мельком, а вглядываясь, словно пыталась прочесть в её чертах что‑то важное, что даст ей ответ на ее вопрос.
— Она? — голос Хозяйки прозвучал почти не ласково, и в нём звенела сталь. Смех, вырвавшийся следом, был похож на каркающих ворон, громких и крикливых. — Девочка… Ты даже не знаешь, с чем играешь. — обратилась она к Авдотьке, но так, что было ощущение, что и не обратилась, а просто сказала, это в пространство, не желая вести диалога.
Тишина повисла — тяжёлая, осязаемая, насыщенная невысказанными обещаниями и угрозами. Воздух дрожал, словно натянутая струна, готовая лопнуть.
Хозяйка продолжала изучать Авдотьку. Её взгляд скользил по лицу девушки, по её сжатым кулакам, по пылающим щекам, по вздымающейся груди — будто пыталась понять, что именно привлекло Зендора. В этом взгляде было всё: любопытство, раздражение, даже тень зависти — но больше всего ненависть перед смелостью, которой она сама когда‑то обладала.
— Интересно… — прошептала она наконец, и в голосе прозвучала не угроза, а признание. — Очень интересно.
Она отошла чуть дальше от Зендора, но её пальцы напоследок медленно, почти нежно скользнули по его предплечью, оставляя за собой едва уловимый холодок — последнее прикосновение, прощальный шёпот былой страсти.
— Пусть будет так. — произнося это она смотрела на Авдотьку. Затем добовила с улыбкой. — На этот раз, — и в этих словах не было поражения, лишь холодное принятие. — Но помни: ничто не вечно. —всмотрелась она в глаза демона. — И она тоже. — Ее бровь немного вздернулась, а взгляд обращенный к Зендору стал ласковым.
С этими словами Хозяйка кладбища растаяла — не растворилась, а словно втянулась в туман, оставив после себя лишь лёгкий аромат могильных цветов и ощущение чего‑то неизбежного, как предвестие бури.
Авдотька перевела дыхание. Её сердце колотилось так бешено, что, казалось, готово было вырваться из груди. Каждая жилка пульсировала, кожа горела, а в голове крутился один вопрос: «Что сейчас произошло?»
Она повернулась к Зендору. Он смотрел на неё — не мимо, не сквозь, а прямо, так, как не смотрел никогда прежде. В его глазах не было прежней отстранённости.
Время вернуло себе привычный ход — медленно, будто неохотно, словно пробуждаясь от тяжёлого сна. Вернулись звуки: прерывистое, хрипловатое дыхание Мирона, который с трудом приподнялся на дрожащих руках; тихий шелест листьев, перешёптывающихся в вышине; далёкий крик ночной птицы, нарушивший мёртвую тишину.
Кладбище выглядело так, словно ничего и не было. Ни следов борьбы, ни обломков, ни кровавых пятен — только ровная трава, старые надгробия и тени, спокойно лежащие между ними. Всё произошло — и всё исчезло, оставив после себя лишь память да дрожь в коленях тех, кто выжил.
Никифор, едва осознав, что опасность миновала, рванулся вперёд — не к товарищам, а прямо к дочери. Он подбежал, схватил её в объятия так крепко, будто боялся, что она растает, как туман. Его руки дрожали, но держали непреклонно, как держат самое ценное, что осталось в мире.