— Жива… — прошептал он, уткнувшись лицом в её волосы. Голос его надломился, и в этом коротком слове уместилось всё: страх, облегчение, бесконечная любовь.
Он отстранился лишь на миг, чтобы взглянуть ей в глаза — проверить, убедиться, что это не видение. Затем поцеловал в лоб, в щёки, в кончик носа — торопливо, жадно, как человек, только что потерявший и вновь обретший.
— Спасибо, — обратился он к Авдотьке и Зюзе, выдыхая и прижимая дочь к груди. Он поднял ее на руки — легко, привычно, будто оона снова была той маленькой девочкой, которую он носил на плечах, укачивал перед сном, защищ — Всё позади, — шептал он, качая её, как младенца. — Всё позади…ал от всех бед.
Вокруг постепенно оживали остальные.
Мирон, кряхтя, пытался встать, морщась от боли. Он опирался на надгробие, пальцы скользили по мшистому камню, но он упорно подтягивался вверх, стиснув зубы. Когда наконец выпрямился, на лице проступила бледная усмешка:
— Живой… Чёрт возьми, живой.
Кузнец Прохор сидел на земле, тупо разглядывая окровавленную лопату, будто не понимал, как она оказалась в его руках. Его пальцы сжимали черенок с такой силой, что побелели костяшки. Он медленно поднял инструмент, повертел, словно видел впервые, затем осторожно положил на траву, будто опасался, что лопата вдруг оживёт и укусит. Взгляд его блуждал, останавливаясь на каждом пятне крови, на каждой вмятине в земле — память возвращалась рывками, как обрывки страшного сна.
Близнец, тот, что сражался кочергой, медленно обводил взглядом кладбище. Его глаза всё ещё горели, как у зверя, не готового отпустить ярость. Грудь вздымалась тяжело, дыхание вырывалось с хрипом, а кулаки оставались сжатыми, будто он всё ещё держал оружие. На щеке — глубокая царапина, из которой сочилась кровь, но он, казалось, не чувствовал боли. Каждый мускул был напряжён, каждая жилка пульсировала — он был готов броситься в бой снова, стоило лишь мелькнуть тени угрозы.
А рядом, чуть в стороне, сидел Гриша.
Он привалился спиной к старому дубу, ноги раскинуты, руки безвольно упали по бокам. Лицо — в грязи и потеках крови (своей или чужой — не разобрать), но глаза… глаза были ясными. Слишком ясными для того, кто только что бился насмерть. Он не дрожал, не стонал, не оглядывался в поисках опасности. Он просто смотрел — куда‑то сквозь деревья, сквозь могилы, в даль в никуда.
На коленях у него лежал топор — тот самый, которым он рубил мертвецов. Лезвие потемнело от налипшей черноты, рукоять была скользкой, но Гриша не спешил его отбросить. Пальцы время от времени сжимались, будто проверяя: на месте ли.
Потом он медленно поднял руку, вытер пот со лба, размазав кровь по щеке. Усмехнулся — тихо, почти неслышно.
— Выжили, — пробормотал он, скорее себе, чем кому‑то ещё. — Чёрт, выжили…
Но в этой усмешке не было радости. Только удивлённое признание факта — как если бы он сам не верил, что всё закончилось.
Младший близнец наконец перевёл взгляд на Гришу. Их глаза встретились — и в этом молчании проскочило что‑то невысказанное, что‑то, понятное только им двоим. Оба знали: они сделали то, на что не каждый решился бы. Оба знали, что внутри них теперь живёт иная память — о зубах мертвецов, о хрусте костей, о холоде, который проникал в самое нутро.
Гриша кивнул близнецу — коротко, без слов. Тот ответил тем же.
И только тогда напряжение начало отпускать.
Сначала — плечи близнеца, которые медленно опустились. Затем — пальцы Гриши, разжавшиеся вокруг топора. Даже Прохор, наконец, глубоко вздохнул и закрыл глаза, будто только сейчас осознал: он жив.
И тишина, опустившаяся на кладбище, была мирной. Она была усталой. Наполненной шрамами, которые не видны глазу, но останутся навсегда.
20 глава. Конец
Над деревней разнёсся звон петуха — чистый, пронзительный, словно серебряный клинок, рассекающий предрассветную тишину. Он прокатился по улицам, от дома к дому, от крыши к крыше, пробуждая деревню от ночного оцепенения. Первый крик подхватил второй, затем третий — и вот уже десятки петушиных голосов слились в единый торжественный гимн, возвещающий победу света над тьмой.
Первые лучи солнца робко пробивались сквозь тонкую пелену тумана, растекаясь по земле золотистыми полосами. Они ласкали шершавые брёвна изб, оживляли поблёкшие узоры на наличниках, превращали седые паутинки на плетнях в тончайшие нити драгоценного кружева. Лучи скользили по крышам, отыскивая каждую щербинку, каждую трещинку, и в этих бликах казалось, будто дома мерцают, как старинные иконы в полумраке храма.