Анюта, ещё бледная, с тёмными кругами под глазами, мирно дремала, уткнувшись носом в отцовский тулуп. Её тонкие пальцы слабо сжимали грубую ткань, будто даже во сне она боялась потерять то, что вернуло её к жизни. Ресницы девочки чуть подрагивали — то ли от солнечных бликов, пробивавшихся сквозь листву, то ли от остаточных волнений ночного кошмара. Дыхание было ровным, но порой прерывалось тихим всхлипом, и Никифор невольно замедлял шаг, прислушиваясь, словно пытаясь уловить момент, когда дочь окончательно погрузится в спокойный сон.
За Никифором шагали остальные мужчины — каждый со своей драгоценной ношей, каждый с лицом, отмеченным пережитым ужасом и невысказанной болью.
Первым следом шёл кузнец Прохор. В его огромных, привыкших к молоту руках сейчас покоился мальчик лет пяти — сын соседа, пропавший ещё на закате. Ребёнок спал беспокойно: голова безвольно склонилась на плечо кузнеца, светлые волосы слиплись от пота, а на щеке виднелась грязная полоса. Прохор держал его удивительно бережно, почти нежно, будто боялся разбудить. Время от времени он поглядывал на маленькое лицо, и в его взгляде читалась не только усталость, но и тихая решимость: «Донесу. Обязательно донесу».
Следом брёл Мирон — тот самый, что ночью сражался, несмотря на рану. На руках у него лежала девочка постарше, лет десяти. Она не спала — просто лежала, уставившись в небо невидящими глазами. Её пальцы безжизненно свисали вниз, а платье было изорвано в клочья. Мирон шагал медленно, осторожно, словно боялся потревожить хрупкую душу, что едва теплилась в этом измученном теле. Время от времени девочка вздрагивала, и тогда Мирон шептал что‑то — не разобрать слов, но тон был мягким, успокаивающим.
Дальше шёл брат близнец — тот, что бился кочергой. Сейчас в его руках была совсем маленькая девочка, едва научившаяся ходить. Она спала, свернувшись калачиком, как котёнок, прижимая к груди потрёпанную тряпичную куклу. Лицо ребёнка было умиротворённым, будто ночь и её ужасы остались где‑то далеко. Мужчина держал её так, как держат самое хрупкое сокровище: одной рукой поддерживал спину, другой — ножки, а подбородок осторожно пристроил у себя на плече. В его глазах, ещё горящих от недавней ярости, теперь плескалась нежность — непривычная, почти трогательная.
Гриша шагал чуть поодаль от остальных, его фигура тонула в длинных утренних тенях. В руках он бережно держал маленькую девочку — лет шести, не больше. На девочке было светлое платьице, теперь изорванное и покрытое пятнами грязи. В спутанных волосах застряли сухие травинки, а на щеке виднелся свежий синяк. Но лицо её, несмотря на следы перенесённых испытаний, сохраняло детскую безмятежность — будто ночь с её кошмарами осталась где‑то далеко, за гранью сновидений. Она спала, уткнувшись носом в его плечо, а её тонкие ручонки безвольно обвивали его шею. Гриша поддерживал её одной рукой под спину, другой — под колени, двигаясь с осторожностью человека, который боится даже дыханием потревожить хрупкий сон.
Младший близнец шёл следом, его шаги были шире, но не менее осторожными. В руках он нёс мальчика лет восьми. Тот не спал — сидел, привалившись к груди мужчины, с пустым, отрешённым взглядом. Его глаза были широко раскрыты, но, казалось, не видели ничего вокруг. Пальцы безжизненно свисали вниз, а голова время от времени клонилась набок, но близнец мягко поддерживал её, не давая упасть.
Мальчик был худеньким, почти прозрачным — как будто ночь вытянула из него все силы. На нём оставались следы борьбы: разодранный рукав рубахи, ссадины на руках, грязь на босых ногах. Но самое тревожное — его молчание. Он не плакал, не жаловался, даже не шевелился без помощи близнеца. Просто сидел, уставившись в одну точку, словно его душа всё ещё блуждала где‑то там, в темноте.
— Всё хорошо, — повторял он почти беззвучно. — Ты в безопасности. Теперь всё будет хорошо.
Мальчик не отвечал. Но иногда его ресницы дрожали, а губы чуть подрагивали — будто он пытался что‑то сказать, но слова застревали в горле.
Последним шёл Зендор.
На спине он нес Марусю — ту самую девочку, что накануне играла в поле и пропала первой. Она не спала: смотрела вперёд широко раскрытыми глазами, но взгляд её был пустым, будто она видела что‑то недоступное остальным. Пальцы крепко вцепились в рубаху Зендора, а губы беззвучно шевелились, словно она пыталась вспомнить слова, но они ускользали.
Рядом с ними шла Авдотька. Её лицо было бледным, но глаза горели — не от страха, а от какого‑то внутреннего огня. Она то и дело поглядывала на Марусю, на Зендора, будто пыталась прочесть в их лицах ответы на невысказанные вопросы. Её руки то сжимались в кулаки, то разжимались, будто она боролась с желанием протянуть их, коснуться девочки, убедиться, что всё это — правда, что она жива.