— Чёртова деревня, — выдохнула Мара, и в её голосе, обычно звонком и дерзком, звучала непривычная слабость. — Я чуть тут весь дух не отдала…В домовых они не верят! Тьфу! — жаловалась кошка. — Кто не верят в домовых, пусть будут у меня теперь жить с кикиморами домашними!
Она попыталась усмехнуться, но улыбка вышла жалкой, дрожащей. Глаза, ещё полные ночного ужаса, смотрели на Зюзю с отчаянной надеждой.
— Не переживай, — тихо, но твёрдо ответил Зюза. — Ляпа тебя подлечит. — С дураков она плату снимет. До дома дойдем, там, все твои раны им вернет. А на тебе ни царапинки не останется. — Его голос звучал ровно, успокаивающе, словно он пытался передать ей свою поддержку через эти простые слова.
Мара на миг прикрыла глаза, будто собираясь с духом, затем подняла на него взгляд — уже более осмысленный, с проблеском прежней задиристости:
— Понесёшь меня?
Вопрос прозвучал не как просьба, а как утверждение — будто она заранее знала ответ.
Зюза не колебался ни секунды.
— Понесу, — просто сказал он и шагнул ближе.
Он осторожно обхватил её руками — сначала под животик, затем под лапки, стараясь не задеть раны. Мара тихо охнула, когда он приподнял её, но тут же прижалась к нему, уткнувшись лбом в плечо. Её коготки слабо вцепились в его рубаху, будто искали точку опоры в этом шатком мире.
— Только… — она запнулась, голос дрогнул, — только не урони.
В этих словах было больше, чем просто просьба. В них слышался невысказанный страх.
Зюза крепче прижал её к себе, чувствуя, как её тело дрожит от усталости и пережитого ужаса.
— Не уроню, — пообещал он тихо, почти шёпотом, и сделал первый шаг.
Её голова безвольно склонилась на его плечо, дыхание стало ровнее. Мара закрыла глаза, и на мгновение показалось, что она вот‑вот уснёт — так сильно её измотала эта ночь.
Авдотья, Зюзя и Мара медленно шли по утренней деревне, окутанной золотистыми лучами восходящего солнца. Их фигуры отбрасывали длинные тени на пыльную дорогу, а в воздухе витал свежий запах росы и печного дыма. Они были измучены — одежда испачкана землёй и паутиной, волосы спутаны, на лицах следы бессонной ночи и пережитого ужаса. Но в их глазах светилось нечто большее, чем просто усталость: в них горела тихая, глубокая радость — радость спасённых жизней, радость победы над тьмой.
В груди Авдотьки разливалось тёплое, почти невесомое чувство — чувство настоящего, чистого счастья. Она думала о том, как сумела найти и спасти подругу — ту самую, которую упустила в прошлый раз. Тогда боль потери терзала её сердце, словно незаживающая рана. Теперь же эта рана наконец начала затягиваться, оставляя после себя лишь шрам — напоминание о цене, которую пришлось заплатить за урок. «Я смогла, — мысленно повторяла она. — Я действительно смогла». Её пальцы слегка дрожали, но не от страха, а от переполнявшей душу благодарности за то, что всё закончилось хорошо.
Мара, хоть и выглядела измождённой, но в её душе царил покой — она знала, что справилась. Благодаря помощи домовых и домашних кикимор ей удалось отбить деревню у нечистой силы, не допустив ни единой жертвы. Она уже представляла, как Ляпа, строго прищурившись, протянет ей пасхальное яичко — не просто угощение, а знак признания, символ того, что она прошла испытание достойно.
Зюза шёл медленно, выбирая дорогу, где меньше камней и колдобин. Каждый шаг он делал осторожно, боясь причинить боль Маре.
Солнце поднималось всё выше, заливая деревню золотым светом. Петух прокричал ещё раз — громко, торжественно, словно поздравляя всех с новой жизнью. Вдали слышался смех детей, лай собак, стук дверей — деревня жила, забывая о том, какие ужасы остались позади.
Для Авдотьи, Мары и Зюзи этот рассвет стал символом не только окончания ночи, но и начала чего-то нового. Каждый из них нёс в сердце своё счастье: Авдотья — спасённую дружбу, Мара — признание и надежду, Зюзя — предвкушение будущих испытаний. И хотя впереди их ждали новые тайны и опасности, сейчас они могли позволить себе просто идти вперёд — уставшие, но счастливые, объединённые общей победой.
Эпилог
— От же, старая ведьма! — хрипло выдохнул мужик, продираясь сквозь густые заросли осоки. Стебли хлестали по лицу, цеплялись за одежду, но он, не обращая внимания, рвался вперёд, будто за спиной у него пылал невидимый огонь, гнавший его без остановки.