Пот струился по его лицу, заливал глаза, смешивался с дорожной пылью, оставляя на коже грязные разводы. Капли падали на рубаху, растекались тёмными пятнами, но он не вытирал лицо — только яростно мотал головой, стряхивая влагу, чтобы хоть на миг разглядеть тропу впереди. Дыхание вырывалось с хрипом, каждый вдох обжигал пересохшее горло, но в глазах горела неукротимая решимость — та самая, что рождается из смеси страха, гнева и слепой уверенности в своей правоте.
В кулаке он сжимал обломок ветки — жалкое подобие оружия, но для него это был символ. Символ того, что он не сдался, что ещё может что‑то изменить. Пальцы так крепко впились в шершавую древесину, что ногти побелели, а суставы хрустнули от напряжения.
— Ну ничего, сейчас я до тебя доберусь! — повторил он, и голос его, надтреснутый от усталости, прозвучал как клятва. — По такой‑то жаре её дом вмиг вспыхнет! А‑ха‑ха, вспыхнет как спичка!
Смех вырвался из груди — резкий, лающий, почти безумный. Он звучал неуместно в этой тихой, дневной глуши, где только птицы перекликались вдалеке, да ветер шелестел в траве. Но мужик не замечал диссонанса — он был целиком поглощён образом, что пылал в его сознании: дом ведьмы, объятый пламенем, дым, поднимающийся к небу, и он сам — победитель, стоящий над пепелищем.
Он споткнулся о корень, едва не упал, но удержался, вцепившись в ближайший куст. На ладони осталась царапина, кровь выступила мелкими бусинками, но он даже не поморщился. Боль была ничтожна перед тем огнём, что горел внутри.
— Ты думаешь, ты сильнее? — прошипел он, обращаясь то ли к невидимому врагу, то ли к самому себе. — Думаешь, твои чары меня остановят? Ха! Сейчас я покажу, кто тут главный!
Его шаги становились всё тяжелее — ноги подкашивались от усталости, мышцы горели, будто их облили кипятком. Но он упрямо шёл вперёд, продираясь через заросли, словно сама природа пыталась его задержать. Ветки цеплялись за рукава, рвали ткань, но он рвал их в ответ, ломал, отбрасывал в сторону — будто мстил за каждую преграду.
Солнце поднималось выше, его лучи пробивались сквозь листву, выхватывая из полумрака искажённое яростью лицо мужика. Тени играли на его чертах, делая его похожим на одержимого — человека, потерявшего грань между реальностью и наваждением.
— Я знаю, где твой дом, — бормотал он, то ли убеждая себя, то ли ведя диалог с невидимым противником. — Знаю, куда идти. И когда я там окажусь… когда я там окажусь, ты пожалеешь, что вообще связалось со мной!
В его глазах не было ни сомнения, ни страха — только слепая, всепоглощающая уверенность, что он прав, что его цель оправдывает любые средства. И эта уверенность гнала его вперёд, сквозь боль, усталость и страх, к той точке, где он надеялся обрести победу — или хотя бы иллюзию её.
Где‑то вдалеке прокричала птица — резкий, тревожный звук, будто предостережение. Но мужик не обратил внимания. Он шёл, и с каждым шагом его тень становилась длиннее, а в душе разгоралось пламя, которому он уже не мог противостоять. Он оскалился, представив, как пламя пожирает ветхую избу, как старуха мечется в огне, крича от боли. Эта картина принесла ему мимолётное удовлетворение, и он даже не заметил, как ускорил шаг, не глядя под ноги.
— Иж чего удумала — мёртвую девку мне преподнесла! — продолжал он бормотать, и голос его дрожал от злобы и страха, то срываясь на шёпот, то взвиваясь до хриплого вскрика. — Я теперь спать не могу, всё её зов слышу, с того света! От же скот — меня с покойницей свела! Ну погоди, старая кляча, я доберусь до тебя…
Слова вырывались из груди, словно ядовитые пузыри из болотной топи. Он сжимал и разжимал кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя полукруглые вмятины, но боль не отрезвляла — лишь подстёгивала ярость, гоня вперёд. В глазах стояла пелена, размывающая очертания мира: деревья сливались в тёмные силуэты, трава казалась чёрной, а небо — свинцовым, давящим.
Он пнул кочку, разбрызгивая мутную воду, грязные капли попали на лицо, но он даже не смахнул их. Шагнул вперёд — и вдруг почувствовал, как нога проваливается, словно земля под ним превратилась в вязкую жижу. Резко остановился, попытался выдернуть ступню, но вторая нога тоже ушла в трясину почти до щиколотки. Холодная, липкая масса обволокла голени, засасывая всё глубже.