Дед Митяй хмыкнул, поправил кепку и задумчиво протянул:
— Э‑э, девоньки, не к добру это. В старину говорили: коли еда враз портится — знамение то. Либо погода переменится, либо… — он замолчал, — либо ещё что поважнее грядет.
Женщины переглянулись, и в их взглядах мелькнул нескрываемый страх. Даже воздух, казалось, сгустился от тревожного предчувствия.
Тем временем Авдотька присела на лавочку перед домом Алёши. Лавочка, сколоченная из светлых досок, слегка поскрипывала при каждом движении. Девочка поправила лямку сарафана и огляделась. Ребята все договорились встретиться здесь — но пока пришла только она.
Над лавочкой раскинулась огромная берёза. Её ветви создавали густую, прохладную тень, спасая от зноя. Солнечные блики пробивались сквозь листву, рисуя на земле причудливую мозаику из света и тени. Лёгкий ветерок шевелил нежные листья, и они тихо шелестели, будто перешёптывались между собой.
Она достала из кармана зеркальце, поправила выбившуюся из косы прядь и снова уставилась на калитку Алёшиного дома. Сердце слегка трепетало в предвкушении встречи с друзьями — сегодня предстояло столько всего обсудить! Особенно то, о чём строго запретила рассказывать Ляпа…
Откинулась на спинку лавки, девочка подставила лицо ласковым лучам солнца, пробивающимся сквозь крону. Притаившись за раскидистым древом березы, она невольно прислушивалась к разговору соседей. Её внимание целиком поглотило повествование деда Митяя — старик говорил неторопливо, с характерными паузами и присказками, отчего каждая фраза звучала весомо, будто старинная притча.
— Ой, девки, скажете, дед совсем с ума сошёл, — усмехнулся Митяй, поправляя сбившийся набок картуз.
— Да что ты, дед Митяй! — перебила Марья, всплеснув руками. — Глупости не говори! А у тебя что стряслось- то?
— Ой, девки! Ну, слушайте тогда, — кивнул старик, опираясь на колонку. — Вчерась поел тюрки. Поел, значит, да и завалился на бочок — отдохнуть, вздремнуть маленько.
Он сделал паузу, задумчиво потёр подбородок, словно воскрешая в памяти каждую деталь. Женщины замерли, боясь нарушить течение его рассказа.
— Я уж давно, почитай, по малу сплю, — продолжил дед, понизив голос. — Ночами‑то вовсе худо: часа четыре от силы урву. А тут, видать, тюрка та меня и сморила — уснул крепко, без сна. И вот, сплю я, сплю, а потом вдруг чую: холодом потянуло. Не простым холодом, а таким… ну, словно из самой земли идёт.
Соседки невольно переглянулись, в их взглядах мелькнул нескрываемый интерес, приправленный лёгкой тревогой.
— Открываю глаза, — продолжал Митяй, — И тишина… такая тишина, что уши закладывает. Я приподнялся на локте, глянул в угол, где икона стоит, а там…
Он снова замолчал, словно взвешивая, стоит ли рассказывать дальше. Марья не выдержала:
— Ну, дед, что там было?! Не томи!
Митяй медленно обвёл женщин взглядом, улыбнулся краешком рта и произнёс:
— А там, девоньки, икона вниз лицом упала. Я подошел, поднял ее и снова лег. А она опять упала. Ну думаю, чаго это такое-то? Чего ей не стоится? Я ее есче раз поднял и снова лег, дык она опять упала.
Женщины замерли, переваривая услышанное. Авдотька затаила дыхание, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Она-то знала: дед Митяй никогда не был склонен к выдумкам. Если он говорит, что видел — значит, и вправду видел…
— Ну, думаю, ладно, не мальчик бегать-то. Отдохну маленько, — продолжал дед Митяй, понизив голос до чуть слышного шёпота. — Только прилёг, глаза прикрыл — вдруг слышу: стук в дверь. Да такой громкий, резкий, что аж сердце в пятки ушло! Страх меня возьми — кто ко мне может ломиться в такой час?
Он помолчал, провёл ладонью по седой щетине, словно вновь переживая тот миг. Женщины придвинулись ближе, забыв о своих тревогах из‑за испорченных продуктов.
— Кого мне ждать‑то, девки? — вздохнул дед, глядя куда‑то вдаль. — Жена моя, царство ей небесное, уж двадцать лет как богу душу отдала. Сын… и он следом ушёл. Я один теперьча, как пень старый. А тут… стучат так, что стены дрожат.