Дед перевёл дыхание, сжал узловатые пальцы в кулаки.
— Сперва подумал: не иначе воры ломятся. Да чего с меня взять‑то? Портки старые да рубаха залатанная. А стук всё громче, дверь в сенях ходуном ходит — вот‑вот сорвётся с петель. Я лежу, ноги не чую от страха. «Авось, — думаю, — не достучатся, уйдут». Да только не тут‑то было…
Он замолчал, будто заново прислушиваясь к тому ночному кошмару. Женщины невольно подались вперёд, боясь пропустить хоть слово.
— Не выдержал замок — старый он, как и я. Слышу: скрипнула дверь, отворилась со стоном. Ой, лежу я, девки, ни жив ни мёртв! А по половицам шаги — тяжёлые, медленные, будто кто‑то нарочно тянет время. Каждый шаг, как молот по сердцу…
Дед Митяй провёл рукой по лицу, будто стряхивая наваждение.
— Тут‑то я и вспомнил про топорик — ещё с молодости под подушкой держу, на всякий случай. Схватил его, сжал так, что пальцы занемели. Лежу, не дышу даже. Только сердце колотится, будто хочет из груди вырваться. А шаги всё ближе… ближе…
Марья невольно вскрикнула, прижав ладонь к губам. Вторая соседка перекрестилась, шепнув что‑то невнятное. Обе женщины стояли, словно зачарованные: рты приоткрыты, глаза широко распахнуты, плечи невольно втянуты — будто хотели стать меньше, незаметнее. Каждая фраза деда Митяя впивалась в сознание, заставляя сердце биться чаще. В воздухе повисла густая, почти осязаемая тревога — даже стрекот кузнечиков словно стих, подчиняясь напряжённой тишине.
Авдотька, всё это время прислушивавшаяся из своего укрытия, почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. И как каждая клеточка её тела покрывается ледяными мурашками. Руки дрожали, а в груди то и дело сжимался холодный комок страха. Она невольно шмыгнула носом, пытаясь унять дрожь, но рассказ деда словно пригвоздил её к месту.
А дед продолжал, понизив голос до хриплого шёпота, будто боялся, что невидимый гость всё ещё где‑то рядом:
— Лежу, девки, и только и могу, что мысленно молиться: лишь бы дверь в избу была заперта! А то ведь я, старый дурень, последнее время расслабился — привык, что никто ко мне не ходит, вот и не запираю как следует. Думал раньше: «Чего мне бояться-то? Я уж свой век отжил, смерти не страшусь». А тут лежу и понимаю: стар я или млад — всё едино. Страшно!
Он замолчал, включил колонку, и зачерпнув холодной воды, протер лицо. Женщины замерли, боясь нарушить хрупкую нить повествования.
— Ну, думаю, если дверь не заперта, буду притворяться спящим, — продолжил дед, сжимая кулаки. — А если подойдёт ко мне вплотную — так я его… топориком! Без боя не сдамси, нет! Я в сорок втором не сдалси! И тут не уступлю!
Его голос зазвучал твёрже, в нём проступила стальная нотка, словно перед женщинами вдруг предстал не дряхлый старик, а тот самый боец, что прошёл войну.
— Слышу: шаги к входной двери подходят. И вдруг — раз! — рука на ручку ложится. А дверь-то заперта! Я аж выдохнул со свистом, будто камень с души свалился. Но тут же снова замер…
Дед Митяй замолчал, уставившись в одну точку, будто вновь переживая тот миг. Женщины переглянулись — в их взглядах читался немой вопрос: «И что было дальше?» Даже Авдотька, забыв о страхе, подалась вперёд, жадно ловя каждое слово.
И вдруг дверь заходила ходуном — туды‑сюды, с глухим стуком ударяясь о косяк. Дверь то, у меня дубовая, крепкая, она и в лучшие годы поддавалась неохотно: петли давно проржавели, замок скрипел. Такую, — дверь даже если замок слетит, ещё постараться открыть надо. Саму с ней сладу нет…
Дед перевел дыхание и продолжил.
— Я лежал, не шевелясь, вслушиваясь в каждый звук. Тело словно окаменело, только сердце билось где‑то в горле, отсчитывая мгновения тяжёлыми толчками. Дверь металась, будто живая, а я всё ждал и ждал…
И вдруг — тишина. Резкая, оглушающая. Дверь замерла. Я сжал топорик так, что пальцы побелели. Стоит там, падла, — пронеслось у меня голове. — Пока шагов обратно не слышно…
Минуты тянулись, как часы. Я лежал, не дыша, прислушиваясь к каждому шороху. Только дверь в сенях слегка поскрипывала от порывов ветра.
И тут — спокойный, размеренный стук. А следом — голос. Голос сына. Ванечки.
Я почувствовал, как всё внутри оборвалось. Тело пробила мелкая дрожь, зубы застучали, будто сами по себе.
— Всё, сердце не выдержит. Не сможет…— Дед Митяй многозначительно посмотрел на женщин.