А из‑за двери — снова:
— Отец, открывай, это я, Ваня.
Какой же это мой Ванюша? — дед обратился к женщинам. — Тот в озере утонул. Сам его хоронил. Сам крест ставил…
Но голос не унимался, звучал так ясно, так знакомо, что мороз пробирал до костей:
— Отец, пусти сына.
Я лежал, парализованный страхом в неверии. В голове крутилось: «Это сон? Наваждение? Или…» Я сжал топорик крепче, чувствуя, как пот стекает по вискам. Дверь по‑прежнему была заперта, но голос… голос звучал так, будто Ваня стоял прямо за ней — живой, настоящий, родной.
— Какой к чёрту сын?! — голос деда Митяя дрогнул, сорвался на хриплый вскрик. — Да я его дважды хоронить буду?! Вчерася гроб его закрытый из водохрани́лища выловили! Лежит на кладбище мой касатик… покоится…
Дед замолчал, и в этой тишине стало слышно, как дрожит его дыхание. На морщинистых щеках блеснули слёзы, медленно скатившись к седой бороде. Женщины стояли не шевелясь, боясь нарушить тяжкий поток его воспоминаний.
А дед, сглотнув комок в горле и продолжил — уже тише, но с железной твёрдостью в голосе:
— Ну, думаю, не чистый это сам пришёл. Сыном моим перекидывается, нечистая сила… Лежу, девки, и твёрдо решил: не в жизнь не открою! Так он до первых петухов ко мне в избу и просился. А я — ни гугу. Топорик под подушкой сжал да жду.
Он провёл ладонью по лицу, будто стирая невидимую паутину страха, и выдохнул:
— А как петухи прокричали — затихло всё. Тишина. Я вышел в сени… и остолбенел.
Дед замолчал, глаза его расширились, словно он снова видел ту картину. Женщины невольно подались вперёд, затаив дыхание.
— Все сени в следах ботинок и земле чернющей! — выдохнул он. — Черви по полу вьются. На ручку дверную глянул — она вся в земле, будто кто рукой с грязью дергал. И двери… все в земле чернющей, будто по ним ладонью грязной хлопали.
Он сглотнул, пальцы сжались в кулаки.
— Всё отмыл, руки дрожат, а в животе пусто — есть захотел. Пошёл к холодильнику, открыл… и тут...
Дед Митяй замолчал, глядя куда‑то вдаль, словно снова стоял перед тем самым холодильником.
— Там, девки… всё в плесени покрыто. Будто и не морозит он вовсе, будто год стоит без дела. Продукты — как старые тряпки, всё в сером налёте, в скользкой слизи. И запах… такой, что желудок к горлу подступает.
Он опустил голову, плечи его поникли.
— Вот так, девки…— он не договорил, лишь махнул рукой, будто отгоняя незримую тень.
Женщины переглянулись, в их взглядах читался немой вопрос, на который не было ответа. Даже Авдотька, забывшая о встречи, сидела, затаив дыхание, чувствуя, как по спине пробегает ледяной озноб.
— Ну что, пошли! — отвлёк Авдотьку звонкий, весёлый голос.
Она обернулась и увидела Алёшу. Он стоял в трёх шагах от неё, засунув руки в карманы светлых шорт, и улыбался так широко, что в уголках глаз собрались весёлые морщинки. На нём была голубая рубашка с клетчатым рисунком — видимо, любимая: на плече виднелась аккуратно заштопанная дырочка. Ветерок играл его русыми вихрами, а в голубых глазах искрилось нетерпение, будто ему хотелось поскорее начать какое‑то увлекательное приключение. Алешке было 12 лет, он был ровесником Авдотьки.
— А куда? — спросила Авдотька, невольно улыбнувшись в ответ.
— За Нинкой, а там за остальными, — бодро отозвался Алёша, делая шаг навстречу. — Всё уже сговорились.
— Да ведь мы же с ними у тебя встретиться должны, — удивилась Авдотька, оглядываясь на лавочку под берёзой, где они изначально планировали собраться.
— А мы потом по‑другому договорились, — легко отмахнулся Алёша, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Вот так решили.
Он умолчал о главном: это именно он предложил изменить план, потому что ему отчаянно хотелось побыть вдвоём с Авдотькой хотя бы немного — до того, как присоединятся остальные. Мысль о том, чтобы идти всей гурьбой, казалась ему вдруг досадным препятствием.
— А у тебя… ничего не испортилось сегодня утром из еды? — неожиданно спросила Авдотька, понизив голос.
Алёша на секунду задумался, потом пожал плечами:
— Ну, я слышал, мать с отцом ругались из‑за чего‑то… Вроде что‑то прокисло, но я не вникал. А что?