— Да ничего, — быстро ответила Авдотька, отводя взгляд. — Пошли к Нинке.
И они отправились в путь. Алёша нарочито неторопливо шагал рядом, то и дело бросая косые взгляды на Авдотьку, а она, будто не замечая, разглядывала облака, время от времени покусывая нижнюю губу — то ли от волнения, то ли от нетерпения. В воздухе витал запах цветущих трав, а где‑то вдали уже слышались голоса — значит, остальные были неподалёку.
4 глава. У болота…
На краю болота, где трава становилась рыхлой и предательски пружинила под ногами, сидела Ляпа. Вековая старуха, словно вышедшая из древних преданий, — сама часть этого зыбкого, таинственного мира.
Лицо её было изрезано глубокими морщинами — не просто следами времени, а словно картой прожитых лет. Но вопреки возрасту глаза оставались живыми: взгляд — цепкий, пронзительный, будто видела она куда больше, чем положено человеку. В этих глазах читалась мудрость, отшлифованная десятилетиями, и нечто ещё — тайное знание, которое не всякий осмелится произнести вслух.
На голове — плотно повязанный тёмный платок, скрывающий волосы. Несмотря на лето и палящее солнце, Ляпа носила многослойную одежду: длинную юбку, несколько кофт, старый вязаный жилет. Ткань местами вытерлась, но была чистой, аккуратно заштопанной.
Её тень, вытянутая солнцем, ложилась на кочки рваной чёрной лентой, будто сама земля отмечала её присутствие особым знаком.
Ляпа не шевелилась. Сидела прямо, однако спина была скрючена. Руки, сухие, с узловатыми пальцами, покоились на коленях. Время от времени она чуть поворачивала голову, прислушиваясь к шорохам болота: к кваканью лягушек, шелесту камыша, далёкому крику птицы. Каждый звук она, казалось, пропускала сквозь себя, раскладывая на смыслы, доступные лишь ей.
В её молчании чувствовалась сила — негромкая, но непреклонная. Она была здесь не гостьей. Она была частью этого места. Хранительницей. Свидетельницей. И, возможно, судьёй.
— Не к добру такая жара выдалась, — пробормотала она, проводя ладонью по горячей земле.
— Не к добру, — раздался в ответ скрипучий голос.
Из‑за кустарника выступила кикимора. Она была невелика, но каждое её движение отдавало нечеловеческой ловкостью. Чёрные волосы, густые и блестящие, как воронье крыло, падали на плечи спутанными прядями. Лицо — острое, с тонкими чертами, а глаза… глаза словно две бездонные щели, вертикальные зрачки сужались и расширялись, ловя каждый отблеск света. Ступни напоминали куриные лапки.
Кикимора опустилась на кочку напротив Ляпы, погрузив пальцы в болотную жижу. Вода вокруг её рук зашевелилась, будто ожила, и на поверхности всплыли пузырьки, издавая тихое шипение.
— Пчёлы нынче злющие, — констатировала Ляпа, поправляя платок на голове. — На людей кидаются.
— Туман по утру лениво полз по оврагам, — протянула кикимора, медленно водя рукой по поверхности болота. Вода послушно плескалась вокруг её пальцев, образуя причудливые завихрения. — А на лугу туман стоял, будто ждал чего‑то.
Внезапно сзади раздался голос:
— Восточный ветер дует.
Обе обернулись. К ним неспешно подходил Зюзя. Высокий, стройный парень. Черноволосый, с густыми прядями, падающими на лоб. Глаза — тёмные, почти чёрные, с пронзительным, чуть исподлобья взглядом, в котором читалась не юношеская беспечность, а какая‑то затаённая, зрелая мысль.
На вид ему было лет восемнадцать. Но в осанке, в манере держаться чувствовалась не по годам твёрдая уверенность — не наглость, не бравада, а спокойная, взвешенная сила, будто он давно привык отвечать за свои слова и поступки. Он держал руки в карманах штанов. Взгляд его был устремлён вдаль, туда, где болото переходило в зыбкую линию горизонта. Его тень, длинная и узкая, тянулась за ним, словно пыталась убежать вперёд.
— Знамо пекло грядет! — снова заговорила кикимора по кличке Мара, хмуря брови. — Глядишь, болото пересохнет. — она озорно болтала куриные лапки в болоте.
Ляпа медленно покачала головой. Её губы едва дрогнули, прежде чем она произнесла:
— Надобно болоту жертву принесть. Не минует сего участь, коли знамение явлено.
Тишина повисла над трясиной, нарушаемая лишь редким кваканьем лягушек и шелестом камыша. Ветер, действительно восточный, принёс с собой сухой, пыльный запах, от которого першило в горле. Кикимора медленно убрала ноги из воды — на поверхности осталась лёгкая рябь, будто след от невидимого существа, уползающий вглубь.