Арека помолчала, затаив дыхание. Она ждала вопроса, возражения, выкрика — хоть какой-то реакции. Но дети молча смотрели на нее, приготовив карандаши. Стеклянные, бессмысленные глаза.
Незаметным движением Арека обтерла вспотевшие ладони о платье и, глубоко вдохнув, шагнула в бездну:
— Вы наверняка слышали про императора Киверри, про то, как его убили здесь, в Кармаигсе. Здесь была его земля, и, опустошив её, он отправился на Восток, разоряя и порабощая людские поселения. Он уничтожил бы весь мир, если бы не Эрлот, Эмарис, Атсама… И другие. Те, что сегодня — лорды и графы. Об этом говорится открыто. Но кое-о-чем умалчивают все человеческие книги. О том, как император, осознав, что поражение неминуемо, начал обращать людей…
Она говорила, и слова её будто тонули в вате. Наплевав на осторожность, Арека почти открытым текстом рассказывала то, к чему надеялась подвести детей осторожно. Им нужно было сделать лишь один крохотный шажок навстречу, хотя бы прислушаться и подумать… Но они не хотели думать. Они смотрели на нее и ждали, когда она скажет записывать.
И Арека сдалась. Схватив со стола книгу, она переписала на доску ещё несколько значков. Велела сделать то же самое на листах, и дети выполнили приказание. К концу урока на каждом листе бумаги было написано одно и то же. Слова, которые произносил обезумевший император Киверри, претворяя в жизнь один из самых страшных своих планов.
«Кровь моя. Дети мои. Сегодня Алая Река выходит из берегов».
Внизу, в гостиной, через которую неизбежно выходили ученики, был накрыт стол. Арека принесла из замка печенья и пирожные. Арека знала, что поначалу в школу ходили, чтобы поесть, истребляя запасы кладовых Кастилоса. Но голодные времена прошли, и ученики молча покидали здание, даже не взглянув на угощения. Когда за последним из них закрылась дверь, Арека заплакала.
Она стояла у основания лестницы, прислонившись к увенчанному полированным деревянным шариком столбику, и заливалась слезами. Пыталась спрятать их в ладонях, но какой в этом был смысл, когда рыдания разносились по всему дому?
— Я бы посоветовал крепкий черный чай, — сказал невесть откуда взявшийся дворецкий Чевбет. — Ну и сладости. Вон их сколько, мне всё не съесть.
Подумав, что он издевается, Арека бросилась к двери. Уничтоженная своим провалом, она хотела лишь одного: исчезнуть. Плевать, будь что будет, они сами отвергли её дважды!
— Стой, — приказал Чевбет, и ноги Ареки послушно остановились. — Скажи, чего ты хотела добиться от детей? Доверия или знаний?
Арека медленно повернулась к сидящему за столом дворецкому. Тот, откинувшись на спинку стула, держал чашку у самого лица и дул, сгоняя пар в сторону. Вторая чашка стояла на столе.
— Доверия, — прошептала Арека.
— Тогда зачем пыталась внушить им знания? Когда я хочу пить чай, я наливаю в чашку чай. Когда хочу молока — наливаю молоко. Но налить молока и плакать, что чай неправильного цвета — это глупо.
— Если кто-нибудь узнает, что я рассказывала людям такое, меня убьют! — выкрикнула Арека. — Что, этого слишком мало для доверия?
— Никто тебя не убьет, девочка, — вздохнул Чевбет и отхлебнул из чашки. — Захоти ты поднять восстание среди людей — у тебя силенок не хватит, а будешь пытаться, Эрлот ограничится подзатыльником, и ты успокоишься. То, что ты задумала, кажется тебе великой войной. Но на самом деле это — крохотный жест, призванный очистить твою душу. Вот что они видят, когда ты забиваешь им головы этими непонятными письменами. То, что ты хочешь покоя для себя. Ты, вампирская подстилка, как они называют тебя шепотом за глаза.
Арека дернулась, услышав эти слова, но продолжала стоять на месте. Она понимала, что её не пытаются оскорбить.
— Как же ты добился их доверия? — спросила она.
— Очень просто. Я был таким же, как они, и мне было, что им дать.
— Но ведь я…
— Не такая, как они. Нет, девочка. Ты совсем другая. И если ты не найдешь внутри себя замученного в бараке ребёнка, все твои попытки пропадут без следа.
Арека вытерла слёзы рукавом платья, вздохнула.
— Я так долго училась быть сильнее ребенка…
— И правильно делала. Ты уже сильнее, этого не отнять. Однако всегда быть сильной нельзя, это ломает даже сильнейших. Я стал тебе доверять лишь теперь, когда увидел, как ты плачешь, не сумев добиться доверия от детей. Твои слёзы шли от сердца. А твои слова на уроке…