Сардат молча наклонил голову. Тьма обступала его. Баюкала и обещала покой. Вот только — пройти ещё немножко. Сделать ещё капельку…
XVII
Жертва
На сорок первый день пути справа по борту появилась земля. Семафорщики поднимались в «вороньи гнезда» и передавали приказы. Флотилия перестраивалась, готовясь пристать. На всех кораблях царило радостное возбуждение, даже на «Князе князей», где иные жили получше, чем на твердой почве.
Торатис, стоя в одиночестве у борта, опустил подзорную трубу. Он один не веселился. Его душу грызла чёрная тоска, которая с каждым днем становилась всё чернее. В который уже раз князь вспоминал слова, сказанные Эмарисом ещё на Востоке, дома: «Там, на Западе, лишних смертников не будет. А такая тварь, как ты, пригодится всегда. Тварь, готовая сдохнуть без рассуждений».
Неужели это и есть единственный достойный путь того, кто отрекся от Солнца, выбрал Реку, а потом пошел и против неё? Каждый шаг, каждое принятое решение приближали душу к бездне отчаяния. Он не мог больше сделать ничего светлого. Любой правильный поступок отныне обернется кровью и страданиями. Ненавистью к себе. И взглядом дочери, в котором давно уже плещется нечто неимоверно хуже презрения. Чувство, находящееся за гранью человеческих возможностей, доступное лишь вампирам.
— Хочешь добиться успеха — пусти кровь! — послышался сзади веселый голос, одновременно вкрадчивый и насмешливый. Так змея в басне подбирается к зазевавшейся птичке.
Торатис обернулся, окинул взглядом своего «дорогого гостя». Абайат выглядел так, как требовала его дикарская натура. Бритый череп сверкал на солнце, а пучок волос, торчащий из его середины, вздымался вверх, поддерживаемый неведомыми силами, и ниспадал до затылка черным фонтаном.
Абайат был раздет по пояс и вооружен. Палаш, кинжал, ножи… Как будто сам собирался сражаться.
— Рвёшься в бой? — поинтересовался Торатис, вновь обращаясь к созерцанию лесистого берега.
— Совершенно нет. Настоящий мужчина должен показать Солнцу, что он его не боится и готов сражаться за свою веру.
Торатис хмыкнул. Если подумать, то Абайат и его люди действительно днем выходили неохотно, а если выходили, то — во всеоружии. Раньше Торатис списывал это на недоверие к матросам, но правда оказалась смешнее.
— Солнце убоялось, — сказал Торатис. — Ещё часов двенадцать — и закатится от ужаса.
— Э-э-э, дорогой мой князь! — покачал головой Абайат. — Для того ли я подошел, чтобы шутить с тобой шутки? Совершенно нет. Шутки мы будем шутить, когда одолеем Рубеж. Но я смотрю на твоё лицо и вижу там борьбу. Ты сражаешься сам с собой, как подобает мужчине. Внутри тебя бьются Солнце, Река и трусливый человек…
Рука Торатиса вцепилась в горло Абайата.
— Ты кого трусом назвал, педераст?
Абайат лишь оскалил зубы.
— Сильная рука одинокого мужчины, да, — прохрипел он. — Но ты ведь боишься, Торатис. И я боюсь вместе с тобой. Боюсь, что в нужный момент ты не отдашь нужный приказ. Если мы не отдадим жертву берегу — в десять раз больше с нас спросит море. А моря нам не обойти, дорогой мой князь.
Торатис опустил руку и, понурившись, отвернулся.
— Ты прав, — признал он. — Мне отнюдь не нравится то, что предстоит.
— Так зачем же ты мучаешь своё большое и глупое сердце, дорогой мой князь? — Абайат прижал к груди обе ладони. — Доверь плохое дело тому, кто любит плохое дело. А сам займись хорошими делами. Займи своих вампиров, сделай так, чтобы они пировали и забыли обо всём. А когда придёт утро, и Солнце посмотрит на окровавленный берег, возопий: «О, горе мне, если бы я знал, что замыслил этот подлый педераст Абайат!».
Торатис скрипнул зубами. Змея свивалась кольцами вокруг птички. А у птички не было крыльев, чтобы улететь. Осталось лишь польститься на уговоры.
— Делай, — приказал Торатис. — Я распоряжусь настрелять дичи и устроить поистине княжеский пир этой ночью.
— И пускай будут музыканты, — кивнул Абайат. — Я тоже приду на твой пир, раз уж я гость на твоем корабле. Приду и буду весёлым, буду танцевать и смеяться.
Абайат ушел, а Торатис ещё долго смотрел на приближающийся берег.
— Прости меня, — шепнул он, и сам не зная, к кому обращены его слова.
Корабли поворачивали, флот двигался к берегу. Первая земля за сорок с лишним дней бескрайнего океана. Левмир сидел на носу «Летящего к солнцу», как это вошло у него в привычку, и смотрел на густые леса, устилавшие незнакомую местность. Издалека, своим нечеловеческим зрением, он видел там, между деревьев, мелькающие силуэты птиц и зверей. Показалось, мелькнула пятнистая шкура оленя, но тот слишком быстро скрылся.