Так они и носились вверх и вниз по холму, вихрем пересекали улицы, пугая кур и раздражая кошек. И заставляя живых чувствовать себя неуютно — между домов и сараев они замечали странный сквозняк. «Неправильный какой-то» — говорили друг другу люди.
Ада уставала слишком быстро, по сравнению с Тошей она была совсем не выносливой. Пораскинув мозгами, девушка пришла к выводу, что чем младше она как призрак, тем меньше у неё энергии. Иногда она подозревала, что дело в чём-то другом, особенно когда впадала в транс. Этого с мальчишкой не бывало никогда, и такие дни её пугали. И, когда Ада снова приходила в себя, то старалась просто об этом не думать.
Её мир разделился на три части: одиночество-ожидание, прошлое её семьи и эта странная дружба. Каждая по-своему ценна, но последняя — безусловно самая светлая полоса не только здесь, в прошлом, но может быть вообще за всю жизнь Ады.
***
Поляна оставалась столицей их маленького и незримого государства. Так продолжалась несколько недель.
Смех и отчуждение сменяли друг друга. Наступал день, и из весёлого шалаша Ада перебиралась на какой-нибудь чердак с затхлым воздухом. Радость уступала место пропасти, в которой — как девушке казалось — она общалась со вселенной.
Тяжелее всего приходилось как раз на изломе этих эпох-многодневок. Ада становилась рассеянной. Иногда не сдерживалась и огрызалась на мальчишку, иногда не слышала, что тот говорит — как не слышала пения птиц или шума дождя. Несколько раз заходила вглубь леса, так далеко, как только позволяла её призрачная, ограниченная в пространстве суть. Потом не знала, как вернуться назад и плутала от дерева к дереву. По прошествии некоторого времени Аду либо находил встревоженный Тоша, либо она сама случайно возвращалась назад. Когда период «общения со вселенной» заканчивался, девушка уже и не помнила, что и как с ней было.
Тоша нервничал, глядя как её гложет что-то страшное и ему неизвестное. Оба начала — пустота и свобода боролись в его взрослой подруге и разрушали её.
Был один из тех дней, когда Ада проходила «реабилитацию»: пыталась прийти в норму после очередного транса. Устав маяться и решив чем-то занять свои руки, девушка уселась под деревом и стала плести венок. Получалось хуже некуда. Бездействие давно ей надоело, хотелось рисовать, писать, лепить из пластилина или печь пирожки — да что угодно! Но единственное, что худо-бедно подчинялось её рукам — это палая листва и крылья мёртвых бабочек.
Венок рассыпался. Стоило только пристроить как следует какую-нибудь ветку, как пальцы невольно расслаблялись и то, что удерживалось с таким напряжением, проваливалось прямо сквозь них. Ада чувствовала себя младенцем, которому впервые дали перо и чернила. Много раз она гневно отшвыривала проклятый венок, и тот радостно улетал вместе с ветром на все четыре стороны. Ада не сдавалась. Иногда — пожалуй, слишком редко — она могла быть ужасно упрямой. Такую упёртость она переняла от матери. Посему, листья снова собирались в кучу, разбирались по эстетической ценности и соединялись в единое целое под тихую ругань. Тоше не разрешали помогать: девушка хотела сама сделать эту работу.
Эти муки увенчались успехом: венок был готов на второй день. Мальчик скептически оглядел его; в последнее время он ни на шаг не отходил от Ады и всё боялся, что ей опять станет нехорошо.
— У м-меня сестра пышные плела и… и красивые. Но твой тоже ничего.
Ребёнок не умел скрывать сомнение. Ада поджала губы. К критике ей было не привыкать, но всё-таки она очень старалась.
— Н-надень е…его, да?
— Это в смысле, мне надеть? — вдруг удивилась она. Ада соорудила венок, не думая о том, кто будет его носить. Девушка послушно водрузила украшение на голову — с третьей попытки, растеряв в процессе треть листьев и веточек. Когда всё получилось, ощущения были приятными, но Ада сразу почувствовала себя глупо. Такие вещи к лицу тем, у кого длинные волосы и румяные щёки. Мать в юности была создана для подобных украшений, как и вообще для любых других. Ей бы одинаково пошла и корона, и меховая шапка монгола. Что и говорить, модельная внешность, красивые волосы. Настоящая русалка, а ведь ей уже давно не восемнадцать. На фоне этого великолепия Ада чувствовала себя бледной поганкой, хотя и страшной бы себя не назвала: всё же как художник она видела правильные черты лица в зеркалах.
— Т-ты красивая, — с детской непосредственностью заявил Тоша, и она смутилась: врать ребёнок не умел, а значит, в самом деле так думает.
Но с короткими кудряшками, которые она обкорнала ещё в четырнадцать лет и синяками под глазами? Может быть, и есть тут красота, но только в рамках нуара и готической субкультуры. Венок тут неуместен.