Эрид вдруг подумал, что когда-нибудь убьёт её, не смотря на все действующие в их мире законы и проклятия. И тут же с испугом и недоумением отогнал эту мысль. Но чего дракон не мог отрицать, так это того, что больше всего на свете желал бы видеть напротив кого-то другого: человека, более похожего на него, не испорченного придворным воспитанием. Не такого манерного и привередливого, какой была принцесса, и не такого опрометчивого. Кого-то более простого, может даже чуть грубоватого и близкого по духу. И уж точно, не подростка тринадцати лет.
— Неужели я никогда не помогал вашему высочеству? Не выручал? Не развлекал, в конце концов? И этого оказалось мало! Трудно заслужить твою благодарность, голубушка принцесса, да и не стоит она того. Я не стану действовать себе во вред только лишь по твоей прихоти.
К его удивлению, девочка не стала повышать голос, как вошло у неё в привычку в последнее время. Вместо этого она, казалась, переняла спокойствие своего дракона и улыбнулась. Попыталась повторить его собственную ухмылку — презрительную и ядовитую — которую он демонстрировал кому угодно, но только не ей! Однако увидела, научилась. И вот тут, в этой улыбе, миру наконец показалось что-то тёмное, чего Агата раньше никогда не обнаруживала. Эрид не верил в приметы, иначе бы решил, что знак это недобрый.
— Ты сделаешь, как я скажу.
Она продолжала улыбаться. Такая тонкая, юная и наивная, этим простым действием она была готова разорвать его на части. Эрид ощутил давление на свою психику. Он знал, что примерно это и должно происходить, если дракон действует против воли торитт, но никогда прежде не испытывал этого на себе. Раньше Агата не проводила таких экспериментов, обходясь простым нытьём и просьбами. Теперь она решила использовать всю данную ей от рождения власть. Лицо девочки немного изменилось, было видно, что она тратит на это противостояние уйму энергии, но, тем не менее, её хватка оказалась железной.
Эрид хотел встать и уйти. Но не смог. Пытался ещё как-то возразить — и не мог даже этого. Окажись на его месте другой оборотень, у него вообще не получилось бы сопротивляться столь длительное время. Страшно подумать: даже учитывая тот факт, что ментальная связь с Агатой была слабее, нежели у остальных драконов с торитт — она действовала и ещё как. Казалось, ещё немного, и из каждой поры на коже начнёт сочиться кровь.
И всё-таки он поднялся из-за стола и медленным, но твёрдым шагом, отошёл к окну. Ноги были словно в чугунных сапогах. Какая-то птица весело пела, оставаясь невидимой для глаз, а чей-то кособокий, наверняка собранный собственноручно, дирижабль бороздил небо далеко над городом. Эрид внимательно следил за траекторией его движения и чувствовал, что может дышать свободнее. Пожалуй, ему всё-таки по силам оставить девчонку ни с чем и покинуть дворец. Но рано или поздно он вернётся, и этот неразрешённый вопрос всплывёт опять. Амбиции принцессы легко объяснить: никто не станет воспринимать в серьёз королеву, которая не может совладать с своим драконом. Они могли бы прийти к соглашению, компромиссу, к авантюре, если уж на то пошло. И обвести вокруг пальца всех остальных, притворившись, что всё идёт своим чередом, как и у предшественниц Агаты. Бросив через плечо взгляд на девочку, Эрид сразу понял, что это утопическая мечта. Бледная и обессиленная, Агата продолжала отдавать мысленный приказ. В этом замке принцессу строго держали в узде, не прощая ни малейшей оплошности. Она просто не могла снова потерпеть неудачу. Это бы её уничтожило.
Апельсин. Действительно, какая глупость.
Путь обратно к столу дался Эриду куда проще, чем побег к витражам. Оранжевый фрукт сиротливо лежал там, где все его бросили. Дракон сел на прежнее место, чувствуя омерзение при одном взгляде на этот предмет и облегчение от того, что сопротивляться больше не надо. Агата тоже заметно расслабилась и повеселела. Вместо нездоровой бледности начал возвращаться румянец, а глаза снова стали живыми, а не пугающими.
Любой зашедший сюда — в так называемую запасную столовую с канделябрами на столе — застал бы странную картину: с ног до головы одетый в чёрное молодой человек разрывает руками апельсин. Эрид, конечно, был осведомлён о том, что апельсины положено чистить или хотя бы разрезать на несколько частей. Но он изменил своим обычно изысканным манерам и теперь отправлял себе в рот раздавленные, плохо очищенные от кожуры, куски цитруса. Хотелось как можно скорее покончить с этой трапезой, за которой Агата наблюдала, вытаращив глаза. У неё получилось. Принцесса должна была гордиться собой, что никак не вязалось с возвращающейся бледностью.