— Хватит вам, — вмешался в перебранку Выжитень. — Ты говорил, что хотел помощь оказать? Давай, оказывай.
— И окажу! Вот стакан ещё нальёте — и дам верный совет.
— Ах ты… зелень!.. — Кадилу прямо затрясло, он спрятал бутылку за спину.
— К полевику вам нужно идти, — ничтоже сумняшеся продолжал лесовик. — Но это ещё не совет, нечего меня взглядом испепелять. Совет будет в другом. А только без стакана не скажу.
— Выжитень, — взмолился Кадило, — да что ж это такое творится! А полевику-то мы что понесём? Не отдам водку! Он же её ещё и хаял, как хотел…
— Хаял и хаять буду. Но у вас всё одно ничего лучше нету. А полевику ваша казёнка не нужна, не пьёт он её.
Домовые обменялись взглядами, и Выжитень сказал:
— Наливай.
Когда лесной хозяин так же залпом опрокинул второй стакан, он уже не стал мешкать и заговорил сразу:
— Не выйдет к вам полевик, как пить дать не выйдет. Его когда-то давно домовые обманули, с тех пор он на вашего брата в обиде. Но я вам помогу. И не за ваше дрянное угощенье помогу, слышь ты, Кадило, или как там тебя, а потому что глубокое уважение к Фёдору Акимычу питаю: почтительный он мужик, лес очень любит. Уж сколько раз я над ним тут озорничал, а он всё равно ко мне бежит и подарки несёт. Эх, кабы он ещё и водку пил…
— Не твоя это забота, — перебил Выжитень, и Лёньке почудились ревнивые нотки в его голосе. — Что делать, говори.
— Я и говорю, как дойдёте до развилки дорог, пусть дальше в поле мальчонка один идёт. Пройдёт с полверсты и остановится. И поплачет. Тут Полевуша и объявится.
— А плакать зачем?
— Э-э, где ум-то ваш? Мальчонка со слезами про своё горе расскажет, мол, он из Песков: деревня вымирает, дед заболел, а помочь некому…
— Ну и что?
— И всё, разжалобится полевик, а вам того и нужно. Тогда и вы подчаливайте. Больно-то не ерепеньтесь, гордость в таких случаях под печкой оставляют. Это я один такой терпеливый…
— И ещё, — остановил леший собравшуюся уже уходить троицу, — если получится всё по-моему, не забудьте ещё водочки принесть: самый худший это порок — неблагодарность…
— Посмотрим, — бросил через плечо Выжитень.
…У развилки, где сходились дороги из Песков, Харина и Воронина, а ещё одна вела далеко в поля, путники остановились. Здесь уже больше сотни лет стояла старая корявая сосна. Под этим вековым одиночеством и остались домовые, а Лёнька должен был отправиться дальше — в ржаные и ячменные поля.
Мальчик шёл один-одинёшенек, под большой серебряной луной, и отгонял подступавший к сердцу страх. «Имя у него доброе — Полевуша, почти что Хлопотуша», — успокаивал себя Лёнька.
Он начал всхлипывать. Сперва получалось плохо, но потом Лёнька вспомнил посеревшее лицо Акимыча, его виноватую улыбку — и слёзы потекли сами собой. Лёнька шёл по пустой дороге и обливался горючими слезами.
…Полевик появился неожиданно. Сначала мальчику показалось, что прямо перед ним на дороге закружился смерч и поднял вверх столб пыли. Лёнька зажмурился, а столб обратился в белого-белого деда. Молочной белизны были его волосы, тяжёлой гривой спадающие на плечи, большущая борода и одежда, бесформенная, будто сотканная из густого-прегустого тумана. Увидев полевика, Лёнька позабыл про все наставления лешего.
— Я знаю, ты — Лёнька, — первым сказал полевой дух.
Мальчик окаменело молчал.
— Пришёл ко мне за травой для деда Фёдора, — продолжал полевик. — А зачем нужно было с собой домовых тащить? Молчишь? А я вот возьму и не дам травки-то…
— А у вас есть нужная травка?
— У меня всё есть. Ну, раз пришёл, не хочешь ли со мной ночку у огонька скоротать?
— Хочу, дедушка полевик, но я ведь с домовыми пришёл…
— Что ж, зови своих домовых, — разрешил тот.
Кадило и Выжитень тотчас же появились на дороге рядом с Лёнькой и, поклонившись, хором пропели:
— Земле-кормилице наш низкий поклон, а стражу её — почёт и уважение!
— Приглашаю и вас к огоньку, — сказал полевик и направился по дороге. Гости двинулись следом.
— А как же трава для Акимыча? — спросил Лёнька у хозяина полей.
— Всему свой срок, — ответил тот.
Миновав посевные угодья, они вышли на большой цветущий луг. В темноте не было видно всей его красоты, но запахи, этот невидимый мир, сразу вскружили мальчику голову. Они были так неправдоподобно сильны, что Лёнька понял: полевик мог обострить у человека обоняние, как домовые — зрение.
Хозяин и в самом деле запалил огонёк, при этом костра он не разводил: под руками полевика неведомо откуда появилось лёгкое свечение. Необыкновенный огонь был ровным и переливался всеми цветами радуги.