— Звали тебя когда-то Запечным, — поправил Хлопотун, — но с того времени, как испортился твой характер, стал ты настоящей пилой.
— Да ещё и ржавой, — в тон Хлопотуну добавил Кадило.
— Ты же ещё и подзуживаешь? — взвился Пила. — Думаешь, не знаю, кто мне эту глупую кличку дал? А я всё равно Запечный.
— Да какой же ты Запечный, если у тебя печки нету? — невозмутимо спросил Кадило. — Живёшь ты в старом курятнике, и правильнее всего звать тебя Насестным.
— Посмотрим, где ты будешь жить, когда твоя бабка помрёт, — огрызнулся Пила, — может, ещё в нужник судьба загонит. Как мы тебя тогда звать будем?
— Да, — сокрушённо вздохнул Кадило, — с моим именем в нужнике жить нельзя. Придётся взять псевдоним — Запечный.
Пила вскочил в ярости, но его слова заглушил всеобщий смех.
— Ну, будет вам, — вмешался Толмач, когда веселье немного утихло, — кончай свой балаган, Кадило.
Кадило принял отрешённый вид, а Пила с глухим ворчанием опустился на лавку.
Лёнька обратил внимание на последнего домового, с которым Хлопотун не успел его познакомить. Этот последний не обронил ещё ни слова и вообще держался как бы особняком. Было похоже, что он думает о своём или о чём-то грустит. Хлопотун заметил Лёнькин интерес и подсказал ему:
— А это, Лёнька, твоего деда Акимыча бывший доброжил.
— Выжитень!.. — вырвалось у Лёньки.
Домовой и тут ничего не сказал, видимо, не желая вступать в разговоры. А может, ему тоже не нравилось теперешнее имя.
Доможил деда Фёдора был заметно выше прочих взрослых домовых, но сильно сутулился. Его шерсть не вилась, как у Хлопотуна, и не блестела, как нежная шубка Панамки, а висела длинными спутанными прядями. Лёнька представил, как зимней ночью Выжитень сидит в своём сарае и мечтает о тёплой избе деда Акимыча. В этот момент Панамка дёрнул мальчика за рукав:
— А ты в школу ходишь?
— Хожу, — ответил Лёнька.
— А зачем?
— Учусь там читать и писать…
— Зачем тебе писать? — не отставал домовёнок.
— Ну, например, я напишу тебе из города письмо, а ты его получишь и прочитаешь, как я живу.
Панамка хихикнул и отчего-то зашептал Лёньке в самое ухо:
— Если ты в городе обо мне подумаешь, я и без письма о тебе всё-всё узнаю в одну секунду!
— В городе вашем одна бестолока и суета, — вдруг ни с того ни с сего заявил мрачный Пила. — Живёте там друг у друга на головах и ужиться не можете.
— Неправда! — вспыхнул Лёнька. — Мы хорошо живём!
— Да какой там хорошо, если сосед соседа всю жизнь изводит, — упрямился Пила. — Домовому в вашем городе никогда не прижиться. Слыхали вы, что Куличик позавчера в Харино вернулся?
— Вернулся всё-таки? — задумчиво переспросил Толмач.
— И полгода не выдержал! Уж лучше, говорит, где-нибудь в сарае бедовать, чем в ихней чокнутой квартире.
— Чем же ему квартира не угодила? — поинтересовался Толмач.
— А тем, что испортила хозяев его! — и Пила отчего-то недобро посмотрел на Лёньку. — Попругиных-то в Харине все уважали — и Василия, и жену. А какой дом был — целый век ещё простоит! Куличик говорит, чуть не тронулся с горя, когда уезжал. А Попругин дом продал, да ещё и приговаривал, довольно, мол, нам в глуши пропадать, хочется пожить по-человечески, мне на заводе квартиру с удобствами пообещали.
— С какими удобствами? — перебил Панамка.
— А это когда нужник не в огороде стоит, а прямо в доме, возле кухни, — услужливо подсказал Кадило.
— Да ну?!
— Можешь не сомневаться. А печка, наоборот, за версту от дома выставлена, так что и не видать, кто её топит.
— Врёшь ты всё, — обиделся Панамка.
— Лёня, я правду сказал? — строго спросил Кадило.
Лёнька, смутившись, не знал, что ответить, но тут Пила продолжил свой рассказ:
— Прикатили Попругины в город, а им и говорят: отдельных квартир нету пока, поживите в общей.
— Это как же? — опять влез Панамка.
— А так, — поспешил ответить Пила, — что в одной квартире разом несколько семей живёт, и у каждой семьи только одна спальня своя, а остальное всё общее.
— Это зачем же так жить? — возмутился Панамка.
— Ну, сказано тебе, отдельных квартир не осталось! — терял терпение Пила.
— Так зачем было общие делать?! — в отчаянье крикнул домовёнок.
— Ты, колун бестолковый, — прошипел Пила, — я тебе сейчас объясню…
— Уймись ты в самом деле, — урезонил Панамку Хлопотун, — слова никому сказать не даёшь. Давай дальше, Пила.
— Ну, дальше поселились Попругины в этой квартире, и Куличик с ними. Такая, говорит, теснота была, как в поддувале. А главная беда, что невзлюбили Попругиных соседи и начали выживать потихоньку. В глаза ничего не говорят, а за спиной пакости делают. Жена Василия отвернётся в кухне, а соседка ей в кастрюлю плюх таракана и потом причитает: «Вот развелось проклятых, уже сами в суп прыгают!» Или попругинское бельё грязью вымажет и охает: «Ой, гляди, милая, простыни-то твои не отстирались!» Ну и жизнь, думает Куличик, тут надо держать ухо востро. И стал следить за соседями. Увидит, что те Попругиным напакостили, и всё обратно переделывает. Крутится день и ночь, только этим и занимается, а всё одно не успевает. Вот, говорит, в Харине я и дома, и в огороде, и на пасеке управлялся, а здесь за двумя вредителями не услежу.