— В этом доме мой хозяин четырнадцать лет прожил, а строил себе времянку, — сказал Лёньке Толмач. — Потом часто смеялся, что нет на свете ничего постоянней, чем временное…
— А где этот хозяин?
— Умер, — как будто через силу проговорил Толмач. — Уже пять лет тому.
— И никто здесь не живёт?
— Нет, он один был, семьёй так и не обзавёлся, — с грустью и сожалением ответил домовой, — и не передал никому своего дела.
— Расскажи ему про Егора, Толмач, — внезапно нарушил молчание Выжитень, и его голос прозвучал как отдаленный раскат грома.
— Расскажи, расскажи, — поддержал Кадило без обычного озорства, но Толмач отчего-то медлил.
…Жизнь Егора Сеничева пронеслась перед ним как порыв весеннего ветра, дохнувшего свежестью и умчавшегося куда-то вдаль. Толмач знал эту неспокойную жизнь от начала до конца и хранил в памяти как бесценный клад. Домовой обвёл взором последнее пристанище Егора на земле и остановил взгляд на мальчике.
— Ну, слушай, Лёня, — согласился он.
…Долгое время на месте этого дома стоял другой — хороший, крестовой. Выстроил его ещё прадед Егора. В нём Егорка и родился. Отец его был печник неплохой в Песках, а мать на всю округу известность имела, потому что лечила людей ото всякой болезни, никому не отказывала.
А Егор никак не мог свою дорожку найти. С детства, как водится, отец его к печному ремеслу приучал, но Егору оно не полюбилось. Нанялся он работником на мельницу и там долго не пробыл. После того определил отец Егора в плотницкую артель, но тот через месяц домой явился. Тут уже не выдержал отец. Ты чего же, говорит, позоришь нас, мечешься туда-сюда, руки, что ль, не тем концом прилажены? Да не руки, отвечает Егор, а душа не лежит. Отпустил бы ты меня, батя, в город, может, я там себя найду. Тот отпустил, и устроился Егорка помощником кочегара на паровоз. Сначала ему жизнь на колёсах понравилась, но вскоре знакомая тоска опять к нему вернулась. Был он потом и почтальоном, и водовозом, и дворником… Один человек посоветовал пойти на завод, там де работа для молодых. Пошёл Егор учиться на токаря и чувствует, что снова не туда попал. Неужто, думает, прав был батя, не гожусь я ни на что? Но ведь чует сердце, что где-то есть такое дело, для которого всей жизни не жалко.
Вскорости пришло ему известие из Песков, что мать занемогла и зовёт Егора. Поспешил он домой, к матушке, а она обняла сына и спрашивает:
— Ну что, Егорушка, нашёл ты дело по себе?
— Не нашёл, мама, — повинился Егор, — напрасно вас одних оставил.
— Не горюй, сынок, — утешает мать, — у меня для тебя приспела работа. Я свой путь на земле кончила, дальше ты будешь вместо меня людям помогать.
— Что ты, мама! — вскрикнул Егор. — Ведь я не умею!
А мать ему своё:
— Помогают, милый, не столько уменьем, сколько любовью, а в твоём сердце для всех любви хватит. Остальное придёт к тебе, Егорушка. А когда уйду от вас, не тужи обо мне шибко, мы с тобой скоро свидимся…
В тот же день остался Егор без матери. Горько сделалось ему жить на свете. «Хотя бы ещё разок увидеть тебя, матушка, — мечтает он, — всё бы легче стало…»
А через несколько дней, когда отец Егора в отлучке был, постучались в их дом пришлые люди — старик и девушка.
— Здесь ли Таисия Сеничева проживает?
— Нет, — отвечает Егор, — на прошлой неделе схоронили матушку.
Снял старик шапку и заплакал:
— Вот ведь беда какая!.. Даром, выходит, мы пришли. А окромя её никто нам не поможет!..
— Что у вас за беда? — спрашивает Егор.
Старик подвёл девушку поближе, платок с неё снял, а под платком на шее — какая-то припухлость.
— Вот, — жалуется старик, — завелась в горле хвороба, ни есть, ни пить не даёт, а теперь уже и дышать мешает. В больнице лечили, да не вылечили. И бабки тоже — у кого не получается, а кто и не берётся. Прослышали мы случайно про вашу матушку, вот Оленька и загорелась: пойдём да пойдём к ней, она меня исцелит. А оно вон, значит, как… Извиняйте уж за беспокойство, пойдём мы с дочкой.
— Куда же вы пойдёте? — не отпустил их Егор. — С дороги да снова в путь? Зайдите в избу, передохните у нас…