— Какое же образование? Три класса и плотницкая артель.
— Вот видите, — произнёс Лев Борисович с укоризной в голосе. — Чтобы писать книги, мало одного желания. Литературный труд — это высочайшее мастерство. А что, рукопись у вас уже есть?
— Ничего у меня нет, — успокоил его Акимыч. — А ваши книги, значит, ребятам нравятся?
— Думаю, да, — уверенным тоном ответил писатель.
— А вы их своим деткам не читаете разве?
До Мойдодырова не сразу дошло, о чём его спрашивают.
— А-а! — хлопнул он себя по лбу. — А своих детей у меня нет.
— Ох ты, беда какая, простите, не знал я, — извинился Акимыч.
Лев Борисович неожиданно развеселился:
— Да нет, вы не так поняли. Мы с женой сами не хотим. Ну, как вам это объяснить? Дети отнимают много времени, и не могу же я возиться с ними в ущерб своему творчеству! И жена тоже, она у меня пианистка. Мы решили пожертвовать родительским счастьем ради литературы и искусства.
Акимыч вздохнул:
— Ну и ладно, коли так. Мне-то вот не дал бог детей, так я и подумал… Знаете, Лев Борисович, пойдём мы, пожалуй. Спасибо вам за угощение.
— Что вы! — всплеснул руками писатель. — Зачем же так рано уходить? Да вы ничего и не съели, Фёдор Акимович! Может, хоть зефир с собой возьмёте?
— Не нужно, — мягко остановил его Акимыч, — вы уж и так накормили нас по-царски.
— Разве это по-царски? — снисходительно улыбнулся писатель. — Лёня, а ты, быть может, останешься? Поговорим с тобой…
— Нет, я с Акимычем, — Лёнька слез с полюбившегося медведя. — До свидания.
— До свидания… Послушайте, Фёдор Акимович, а как насчёт историй, небылиц? Расскажете вы мне их?
Старик задержался на пороге.
— Отчего же не рассказать? Расскажу, авось, и пригодятся. Только не шибко скоро, летом у нас времени на разговоры нету. Огород, сад, потом сенокос начнётся, те же грибы и ягоды надо насобирать на зиму, дрова заготовить. Вы повремените до осени, осенью мы посвободнее.
— Хорошо, хорошо, мне совсем не к спеху, — закивал Лев Борисович. — Но если будет возможность, заходите обязательно.
…Они вышли со двора писателя в разном настроении. Лёнька обрадовался полуденному солнышку и ветерку, которые по-своему поспешили приветить мальчика. А Акимыч казался расстроенным, и Лёнька решил, что в этом виноват Мойдодыров.
— Акимыч, ты на писателя обиделся? — спросил он.
— За что же мне обижаться, милый?
Лёнька нахмурил светлые брови.
— Может, он и сам не знает, напечатают твою книжку или не напечатают. Может, он врёт всё!
— Я, Лёня, и без писателя знаю, что не напечатают, — спокойно ответил Акимыч. — Так просто, дёрнуло за язык что-то. Чтоб книжки писать, нужно и в самом деле учиться, а куда мне учиться? Останется моя мечта при мне до конца… Разве что ты выучишься и эту книжку напишешь, а, Лёня? Тебе бы я всё-всё рассказал.
— Акимыч!.. — от волнения у Лёньки даже перехватило дыхание. — Как ты это придумал? А я, глупый, не догадался!.. Я вырасту и напишу твою книжку, Акимыч! — горячо пообещал он.
— Ах, Лёня, Лёня, что бы я без тебя делал? — немного грустно и очень серьёзно сказал старик, глядя на мальчика.
Лёнька вдруг заметил, что у деда нет лукошка с земляникой.
— А где твоя корзинка? — спросил он.
Акимыч оглянулся на дом с мезонином.
— Оставил писателю. Пускай и наших деликатесов попробует.
БАБУШКИНЫ СНЫ
С приближением вечера в разморенной зноем деревне появлялось некоторое оживление. Частенько последние жители Песков выходили на улицу посидеть и покалякать в это благодатное время. Но и тогда, когда их не собирал вместе летний вечер, деревенская жизнь приобретала особый ритм и звучание.
Перед закатом солнца комары сбивались в гудящие, пугающие столбы, и те колыхались в воздухе подобно дыму из труб. Наступлению сумерек радовались лягушки в пруду у Кормишиных. Перебивая и подзадоривая друг дружку, они устраивали громкие песнопенья, которые не смолкали до рассвета. Изредка подавала трубный голос из хлева бабушкина бурёнка. Она тоже была по-своему довольна, что длинный день подходит к концу. Весь этот день корова паслась на лугу, нагуливая молоко для людей. Она знала, что, кроме неё, здешних стариков некому напоить парным молоком, и радовалась, когда его было много.
Этим вечером, сидя с бабушкой во дворе, Лёнька наблюдал, как садится солнце… Мальчику казалось, что оно падает, проваливается в недра соснового бора. В поспешном уходе светила было что-то болезненно тревожное, и, тем не менее, закат завораживал. Бабушка уже звала Лёньку домой, а он всё не мог наглядеться на небо. Уже скрылось солнце, но над дремучей головой соснового бора сиял алый венец вечерней зари. Потом и он поблёк, но тут небосклон начал менять цвета, словно многоликий камень александрит: от розового и нежно-фиолетового до изумрудного, синего, почти чёрного.