— Нет, никогда не рассказывал.
— Маленький он ещё был, — не удивилась бабушка Тоня, — не помнит, видать, как болел.
— Он вообще мало про деревню рассказывал, — пожаловался Лёнька, — только про лес иногда говорил.
— Да уж как-то вышло, что не деревенский он у нас, право слово, даром что вырос тут. С самого детства в город тянулся. В школу ходил всё с мечтой, что в институт поступит… Говорит мне, бывало, вот выучусь, стану конструктором, машины буду создавать, самолёты. Тогда тебя в город заберу. А я отвечаю: сынок, да что ж я в этом городе стану делать? Здесь у меня дом, хозяйство, работа — вон двадцать пять коров на ферме мои. А в городе что? Да я там со скуки помру. Смеётся Серёжка: кто же это в городе со скуки помирает? Там столько интересного, что только держись. И начнёт расписывать. А мне и обидно, что нету в нём нашей закваски, не зовёт его земля… Да и отпускать было боязно, и одной не хотелось оставаться. А что сделаешь? Пришло время — и отпустила, и сама осталась. Ну а тятенька твой поехал и выучился на конструктора. Хороший, скажи, он конструктор?
— Хороший, его друзья хвалят всё время.
— Хвалят, говоришь? — пряча улыбку, сказала бабушка. — Ну, хорошо, Лёня, это хорошо, что он нашёл свою дорожку в жизни. А то ведь не трудно и заблудиться. Тоже сколько угодно бывает… В городе ещё проще, чем в деревне.
Эта житейская мысль окончательно вернула бабушку к действительности:
— А ведь поздно уже, заболтались мы с тобой, говорун.
— Бабушка, подожди, — попросил Лёнька, — а почему такие сны бывают?
— А вещие-то? Да кто ж их знает? Спокон веков они людям снятся, а почему?.. Может, ученые и знают, ну а мы тёмный народ, верим — и вся недолга.
— И Акимыч не знает?
— А Акимыч из другого народа, что ли?
— Нет… Просто он много всяких секретов знает.
— Знает, — уважительно сказала бабушка. — Хотя тоже грамоте мало учён. Твой Акимыч сам до всего дошёл, светлая голова у него и руки золотые. Ты же в гостях у них был, видал, какие он чудеса с деревом вытворяет. Я, старая, и то приду, бывает, и гляжу, рот разинув. Фёдор во всём такой, не может ничего плохо делать, у него всё на совесть, всё на век. А ему и того мало, уж он должен так смастерить, чтобы другой такой вещи и не было на свете.
— А за что его бабка Пелагея не любит?
— Не любит? — искренне удивилась бабушка Тоня. — Да она без Фёдора и дня не проживёт, что ты! Ругает его, ворчит, да, но это характер такой, любовь тут ни при чём.
И видя, что Лёнька не может уразуметь её слов, добавила:
— Ты думаешь, любовь — это когда голубками друг с дружкой воркуют? И я так считала, когда в девках бегала. А как полюбила твоего деда, замуж за него пошла, так и узнала, что в любви, как в жизни, всё бывает — и обиды, и слёзы… А Пелагея не плохая, Лёнюшка. Вон Фёдор-то когда на фронт ушёл, Пелагея с его стариками осталась. А они больные, беспомощные, свекровь с печки сама не слезет. Пелагея за день наломается на работе так, что еле домой приползёт, а дома свёкор со свекровью, словно дети малые, их обихаживать надо. Вот она и варит, и стирает, и штопает до глубокой ночи. Свалится спать как убитая, а тут и утро, на работу пора. Легко ли ей было так всю войну? А ведь ходила за стариками как за отцом с матерью, последний кусок им отдавала, ни разу не попрекнула. Вот и думай, какой она человек… Пелагее, Лёня, с детства тяжёлая судьба досталась. Осиротела рано, у чужих почти людей росла. За Федю только вышла, тут война началась. А после вернулся Фёдор живой, новый дом поставил. На дюжину детей, Пелагея смеялась… А вышло так, что ни одного родить не смогла, надорвалась на работе. И как облепили её разные болячки, всё оттуда же, с войны. На всю жизнь наследство. Видишь, как Пелагеина-то жизнь сложилась, а ты думаешь, что она такая-сякая, злая.
— Я не думаю, — смущённо ответил Лёнька, всё же чувствуя вину перед бабкой Пелагеей.
— И Акимыч твой её любит, — уверенно сказала бабушка, — любит и прощает всё.
— Любит?.. — в замешательстве переспросил Лёнька. — А разве…
Он умолк на полуслове, чувствуя, что продолжать не нужно. Бабушка Тоня поднялась с лавки.
— Что-то беседа у нас вышла больно серьёзная, а всё ты меня разговорил. Давай-ка мыться и спать, вон поздно-то как.