Мальчик колебался, а писатель Мойдодыров терпеливо ждал, едва ли понимая причину Лёнькиного смятения.
— Ну, послушай, дружок, — наконец заговорил он, — не думай, что я собираюсь выведывать какие-то твои секреты. Но ты ведь можешь сводить меня в лес? За ягодами, например?
— Конечно, могу, — облегчённо вздохнул Лёнька, у которого словно гора свалилась с плеч. — Только я сам ещё…
— Слыхал, слыхал, — улыбнулся Мойдодыров, — не переживай. Мы будем вместе исследовать этот заброшенный край.
Лев Борисович остался доволен их соглашением, да и Лёнька в конце концов почувствовал себя свободно.
— А знаешь, Лёня, — вдруг загорелся писатель, — ведь ты мог бы помочь мне в одном деле. Очень важном деле. Ну как?
— Если у меня получится… А какое дело?
Лев Борисович принял загадочный вид.
— А вот пойдём ко мне и узнаешь. Это дело у меня дома лежит. Пошли?
— Пошли! Ой! — Лёнька споткнулся. — Я бабушке скажу. Вы подождите, я сейчас!
— Жду! — пообещал Лев Борисович ему вслед.
Лёнька не увидел бабушку во дворе и заскочил в избу.
— Ба! Я к писателю пойду! — объявил он с порога.
— Неужто опять в гости пригласил? — спросила бабушка Тоня.
— По делу! — коротко бросил Лёнька и метнулся в сени.
— Погоди! — крикнула бабушка. — Вот возьми, снеси ему молока. Скажи — парное, пускай сразу и пьёт.
Бабушка вручила Лёньке крынку с молоком и отворила дверь во двор.
— Смотри, не разлей, деловой…
Лёнька нашёл писателя на прежнем месте. Подняв голову, Лев Борисович щурился в небо, где уже высоко стояло солнце, изрядно припекая землю.
— Жарко становится, — сказал Лев Борисович, — а на небе ни облачка. Ты говоришь, сухое лето?
— Вам бабушка молока передала! — выпалил Лёнька. — Его надо пить сразу.
Писатель рассмеялся:
— Твоя бабушка, наверное, не хотела сказать, чтобы я пил молоко в огороде. Большое спасибо, я выпью дома. Понеси, если тебе не трудно.
Они пошли к дому с мезонином по задам улицы. Следом за бабушкиным участком с ровными рядками картошки лежал настоящий пустырь. Уже ничто не напоминало о том, что эту землю обрабатывали человеческие руки. Здесь хозяйничали лопухи, лебеда и крапива, вымахавшие в рост на приволье. За пустырём виднелся бывший сад, где рядом со старыми деревьями тянулась вверх молодая фруктовая поросль, выискивая и себе место под солнцем. Среди этих зарослей развалившийся дом казался просто невысоким холмиком, и было трудно поверить, что когда-то здесь жили люди.
Писатель Мойдодыров оглядел мёртвую усадьбу и обратился к Лёньке:
— Сколько здесь таких дворов! Прямо ужас берёт. Не понимаю, как можно жить в такой деревне, которая на глазах рассыпается в прах!
— А вы, Лев Борисович?
— Что я?
— Вы ведь тоже будете тут жить…
— Ну уж нет. Я городской человек и жить тут не буду. На своей даче я буду отдыхать, а это разные вещи. Нет, я, конечно, понимаю этих стариков… С одной стороны понимаю. Воспоминания детства и дальше всё такое же… Но как можно привязывать себя к этим развалинам только потому, что ты здесь родился? Ясно, что эта деревня обречена. Хорошо, если тут будут жить дачники, вот такие, как я. Они ещё смогут что-то сделать. А что сможет, к примеру, твоя бабушка?
Лёнька молчал. Он опять, так же, как и вчера, почувствовал острую обиду. Не на писателя, который, как это ни странно, снова умудрился быть правым. Лёньку обижала сама эта правда, безжалостная и горькая, которой противилось его сердце.
А Лев Борисович уже смотрел в другую сторону, где открывался совсем иной, светлый и жизнерадостный пейзаж. Там, за цветущим лугом, огородившись живым ивовым плетнём, неспешно текла Голубинка, несла вдаль свои невеликие воды — тихая, задумчивая речка.
— Нет, всё-таки красивые места, — заговорил снова Лев Борисович. — Я когда сегодня к речке пришёл, солнце только поднималось. Вот это зрелище! Мне вдруг показалось, что я остался один на всей земле. Понимаешь, никого нет, только я и солнце! Мне даже страшно стало… Ну, потом я, конечно, пришёл в себя, забросил спиннинг. Только мне не повезло. Слушай, а может, здесь вообще рыбы нет, а? Что тебе Акимович говорил?