— Можно и подушить, — угрожающе проговорил первый голос, и тут писатель Мойдодыров наконец-то обрёл дар речи.
— Не надо!.. — закричал он и забился, как пойманная рыба.
— Ага-а! Развязался язык! Тогда говори, зачем пасквили пишешь?
— Я не писал! — отчаянно крикнул Мойдодыров.
— Врёшь! — опять сурово прогремел первый голос. — А про домового что ты наплёл?
Чья-то невидимая рука взяла злосчастную рукопись, пролистала её и с презрением швырнула на стол.
— А «Кикимора-бражница» — это что? — допрашивал незримый голос.
Писатель Мойдодыров готов был заплакать.
— Скажите, кто вы такие?.. — взмолился он.
— А ты так и не понял? — в тон писателю промямлил главный голос. — Спроси вон у Лёньки.
Писатель посмотрел на мальчика безумными глазами.
— Лёня, ты их видишь? — с содроганием спросил он.
— Вижу, — ответил тот.
— А почему я не вижу?…
— Скажи спасибо, что не видишь, — насмешливо посоветовал первый голос. — А то бы душа из тебя вон вылетела. Ну, что с ним делать будем?
— Пускай конфет принесёт! — ответил дерзкий голос. — У него конфеты есть.
— Неси конфеты, сказочник! — распорядился первый голос. — Потом придумаем, как с тобой быть.
Мойдодыров встал и вышел из комнаты какою-то несвойственной ему подпрыгивающей походкой.
— Кадило, не пугай его больше, — сказал Лёнька довольному домовому.
Кадило вопросительно посмотрел на мальчика.
— Тебе его что, жалко?
— Жалко, — ответил Лёнька. — Разве ты не видишь, как он боится?
— И поделом ему! А зачем мы сюда пришли?
— Хватит, Кадило, он больше не будет.
— Конечно, не будет, — вступился Панамка. — Он вообще ничего, за конфетами сразу пошёл…
Кадило свысока поглядел на Панамку.
— С вами только лягушек пугать, — пренебрежительно сказал он. — Ну, как хотите.
Вернулся писатель Мойдодыров с коробкой шоколадных конфет. Он снял крышку и, не зная, как предложить угощение невидимым гостям, неловко положил коробку на стол.
— Кушайте на здоровье, — робко пожелал он.
— Вот это другое дело! — обрадовался звонкий голос, и сразу же одна конфета выпрыгнула из коробки и бесследно исчезла в воздухе.
Писатель Мойдодыров проводил её круглыми глазами, в которых Лёньке даже почудилось восхищение.
— Что, нравится? — спросил заметно подобревший первый голос. — Смотри, пока мы ещё здесь. Не каждому так везёт. Лёнька, а ты чего не угощаешься? Писатель на всех принёс, верно?
Мойдодыров автоматически закивал, не отводя глаз от волшебного полёта конфет.
— Слушай, — причмокивая, продолжал первый голос. — Ведь ты не такой уж плохой мужик. Не жадный… Только многого не понимаешь. Не понимаешь, а пишешь! — голос опять осерчал, и писатель испуганно съёжился. — А если ты чего не знаешь, зачем строчить? Пиши про свой город, а в нашу жизнь не суйся. Понял?
— Понял, — кротко отвечал Мойдодыров. — Я ведь не хотел никого обидеть… Больше не стану писать, слово литератора!
— То-то, литератора. Ты же для детей пишешь, а зачем их пугать напрасно? Вот они сами разберутся, что к чему, и скажут: «Чушь собачью этот Мойдодыров пишет. Не нужен нам такой писатель!» Что тогда?
Пристыженный Мойдодыров не оправдывался. Между тем конфетная коробка быстро опустела.
— Ладно, — порешил совсем уже довольный голос. — Засиделись мы у тебя, да уж больно ты гостеприимный. Хоромы твои посмотрели, богато живёшь. Тебе в этих хоромах только домового не хватает.
— Да пусть он лишь позовёт! — озорно подхватил другой голос. — Отбою не будет от желающих!
Писатель Мойдодыров с болезненным выражением на лице слушал этот диалог.
— Нет, — сокрушённо вздохнул первый голос, — не станет он никого к себе звать. Тёмный он ещё, суеверный. Пускай развивается, а там поглядим. Ну, спи спокойно, сказочник! Да впредь бумагу не марай. А это… — рукопись про домового зашуршала, повиснув в воздухе, — это тебе всё одно не понадобится!
В следующий миг окно в комнату распахнулось, и рукопись, как стая белых голубков, вылетела на волю в ночной сад.
Писатель, казалось, без сожаления отнёсся к последней выходке своих гостей. Не замечалось в нём больше и страха. Лицо Мойдодырова было одновременно сосредоточенным и отрешённым. С этим нетипичным для него выражением Лев Борисович слушал, как скрипят ступени на лестнице и прощально хлопает входная дверь. Однако он не пошевелился.
Лёнька знал, что домовые ждут его во дворе, но отчего-то не решался оставить писателя.