— Лев Борисович, — несмело позвал он.
— Что?.. — очнулся писатель. — Ах, Лёня, это ты… Знаешь, Лёня, иди домой. Уже очень поздно.
Лёнька не узнавал Мойдодырова, таким усталым и измученным выглядел писатель.
— Лев Борисович, простите, пожалуйста, — сказал мальчик.
— О чём ты? — рассеянно спросил тот, глядя куда-то мимо Лёньки. — Ступай, мы с тобой завтра поговорим.
— До свидания, — одними губами промолвил Лёнька и тихо вышел из комнаты.
Кадило и Панамка поджидали его в самом весёлом расположении духа.
— Ну что, очухался литератор? — беззлобно спросил Кадило, когда Лёнька подошёл к воротам. — Или он теперь до утра будет зубами стучать?
— Не будет, — ответил Лёнька, отпирая щеколду и выходя с домовыми на улицу.
— Эх, жалость, так ведь и не узнали, как мужик домового перехитрил! — и Кадило расхохотался.
Панамка тоже прыснул.
— Пойдём к нашим, расскажем? — засматривая в глаза Кадилу, предложил он.
— Вот ещё! Побегу я докладывать, — заартачился тот. — Иди, если хочешь.
— А ты?
— А я с Лёнькой гулять буду.
— Мне, пожалуй, домой надо, — вспомнил Лёнька. — А то бабушка опять проснётся…
— Не проснётся! — ответил Кадило с такой убеждённостью, что мальчик вмиг успокоился. — А может, ты сам спать хочешь?
— Я не хочу, — поспешил ответить Лёнька. — Только… куда же мы пойдём?
Глубокая ночь хозяйничала в Песках, где одни уже давно спали, а другие, те, кто бодрствовал в это время, старались до рассвета управиться со своими делами: полетать, поохотиться, поквакать и поцвести. Но что было делать в эту пору Лёньке?
— А ко мне в гости пойдём! — нашёлся Кадило. — Дом мой вот, далеко ходить не нужно.
Дом бабки Долетовой темнел по другую сторону улицы, выделяясь на блёклом фоне серого, как будто туманного неба.
— Пойдём туда? — спросил Лёнька.
— А чего! — встрянул Панамка, планы которого, похоже, изменились. — Конечно, пойдём, раз Кадило зовёт.
Кадило хмыкнул и, кивнув Лёньке, двинулся через улицу. Панамка потрусил за ними.
— Здорово этот писатель живёт, а? — спросил он, поглядывая на Кадило. — А уж в городе-то, поди, чего у него нет!
— А тебе-то что? — с прохладцей отвечал Кадило. — Тебе вообще сладкого нельзя.
— Это почему? — Панамка даже остановился.
— Избалуешься быстро! Сегодня — конфеты, завтра мороженого захочется, а послезавтра тебе торт со свечками подавай.
— Не надо мне никаких свечек, — напыжился домовёнок. — Тебе хорошо говорить: живёшь у своей бабки, каждый день ватрушки трескаешь. А я что, всю жизнь в пустом магазине жить должен?
— А ты не живи, — парировал Кадило. — Возьми и переберись к сказочнику, ты же теперь считай друг ему. А ещё лучше — поезжай-ка с ним в город. Он там, чай, не в общей квартире ютится. Сказочник — это тебе не Васька Попругин.
Панамка взволнованно засопел. Он не мог понять, шутит ли по своему обыкновению Кадило или говорит серьёзно.
Они подошли к крылечку бабки Долетовой. Дверь в дом охранял амбарный замок, и Лёнька остановился у крыльца.
— Здесь тебе с нами не зайти, — сказал ему Кадило. — Обойди дом, там другая дверь. Я её изнутри открою.
Лёнька послушно затопал к другой двери, но вдруг резко остановился и обернулся — Кадила и Панамки на крылечке уже не было.
БАБКА ДОЛЕТОВА
Дом бабки Долетовой разделялся на две половины — холодную и тёплую.
— Изба большая, — говорил Кадило, ставший вдруг очень степенным и домовитым, — всю отапливать накладно. Зимой, как ни крути, тесновато приходилось, зато летом жили по-барски: тута ещё всяких чуланчиков и подчуланчиков полно. А нынче моей бабке и тёплая изба велика, как дети-то по свету разъехались.
— А отчего разъехались? А что у вас в холодной? — сыпал вопросами Панамка.
Едва ли не впервые бездомный хохлик оказался в человеческом жилище и с жадностью набирался впечатлений.
— В холодной? Старьё разное за восемьдесят лет… И ещё кое-что, — Кадило помолчал. — Там у моей бабки тайник для предметов культа. Хотите поглядеть?
— Хотим! — за двоих ответил Панамка, которому всё было одинаково интересно.
Дверь в холодную была заперта аж на два замка — внутренний и навесной. Невесть откуда Кадило извлёк нужные ключи и при этом обронил непонятное:
— От нас не утаишь, нас не обманешь…
Все три больших окна в холодной половине были плотно завешены мешковиной и, судя по всему, не прозревали давным-давно. Внутри холодная скрывала несметное количество «старья», чем напомнила Леньке бабушкин чердак. Но множество икон, обветшалых книг в старинных переплётах, всевозможной церковной утвари придавало помещению такой несуразный вид и вызывало такие противоречивые ощущения, что сразу было ясно: холодная изба бабки Долетовой — единственная в своём роде.