В доме Толмача было тихо. «Неужели и они куда-то исчезли все?» — испугался Лёнька, проходя через тесные сени. Но четверо домовых были на месте, правда, сидели молча, как-то отъединённо друг от друга и выжидающе смотрели на дверь. Когда она отворилась, Кадило даже вскочил.
— Долгой ночи, добрых дел, — бросил Хлопотун в эту напряжённую тишину.
Кадило, видимо, обманувшись в своих ожиданиях, тут же снова сел и уставился в окно.
— Долгой ночи, — ответил за всех Толмач. — А мы думали, Панамка прибежал. Что-то нету его сегодня…
— Не будет его сегодня, Толмач, — без всяких предисловий сказал Хлопотун. — Панамка в город уехал.
— Что?
— Куда?
— Как уехал?
Лёнька вышел из-за спины Хлопотуна.
— Он к писателю уехал. Он ведь всё время о своём доме мечтал, а магазин это не дом, Панамке там плохо было. Поэтому он и поехал с Мойдодыровым. А иначе он бы умер тут!.. Это я ему сказал, что писатель уезжает, — добавил Лёнька и втянул голову в плечи.
Под тяжёлой лапой Толмача скрипнул стол, хотя старый домовой не шевельнулся. Не нарушал своего обычного молчания и Выжитень. Кадило с непроницаемым лицом продолжал что-то высматривать за окошком. Один Пила не считал нужным сдерживать свои чувства:
— Вот, ещё одного недотёпу в город потянуло! Это после того, как Куличик оттуда без оглядки сбежал! В магазине, значит, ему плохо было, а у писателя на антресолях будет хорошо!..
— Не каркай! — остановил его Хлопотун. — Никто не знает, как ему там будет. Может, и привыкнет ещё…
Пила бросил на него уничтожающий взгляд.
— Ты, Хлопотун, в домашних делах, может, и впрямь дока, но дальше кухни ум твой не идёт.
— А если он вернётся ещё, вернулся же Куличик… — в голосе Толмача Лёнька впервые почувствовал растерянность.
— Не вернётся он, — сказал мальчик.
— Почему?
— Боится, что его засмеют.
Все головы, как по команде, повернулись к Кадилу.
— Так вот кого нам благодарить нужно! — с нескрываемым злорадством объявил Пила. — Это из-за тебя, задрипанное помело, Панамка в городе сгинет!.. Все знают, как ты его травил!
Кадило подпрыгнул как ужаленный, вся шерсть у него встала дыбом.
— Врёшь ты! — закричал он не своим голосом. — Никого я не травил! Это ты его вечно пилил за всякие пустяки!..
— Ну чего расходились? — повысил голос Толмач. — Что толку теперь шуметь? Мы все виноваты… А ваша перебранка ему не поможет.
— А что ему поможет? — спросил Лёнька у бывалого домовика.
— Нам всем нужно думать, что Панамке хорошо.
Несмотря на такое указание Толмача, оптимизма в маленьком домике не прибавилось. Здесь каждый знал историю жизни Панамки и опасался за его будущее. Но едва ли не самым подавленным из всех был Кадило. Он сидел, обхватив голову обеими лапами, безразличный ко всему вокруг.
«Знал бы Панамка, как о нём беспокоятся», — думал Лёнька, вспоминая, каким одиноким и отверженным казался домовёнок накануне отъезда.
В эту ночь разговор на посиделках не клеился. Несколько раз Толмач пытался расшевелить домовых, но те упрямо отмалчивались. Даже Хлопотун угнетённо молчал, словно позабыл о том, что думать надо про хорошее. Кадило давно уже не смотрел в окно, за которым разворачивалась феерия ночного сада — расцвеченного луной и звёздными огнями. А посмотри Кадило туда, он мог бы заметить, как от ближних кустов скользнула к дому небольшая тень и притаилась у крылечка.
Минутой позже Выжитень обратился к Лёньке с престранным вопросом:
— Ты говоришь, Панамка в город уехал?
Мальчик даже отшатнулся от него.
— Да или нет? — повторил Выжитень.
— Ну, уехал… Я же сразу сказал, — пробормотал Лёнька в совершенном недоумении: «Спал он, что ли, в своём углу?»
— Никуда он не уехал и не уезжал.
— Ты что? — сурово спросил Толмач. — Что это за фокусы? Зачем это мальчик нам врать будет?
— Какие фокусы, — спокойно ответил Выжитень. — Лёньке просто показалось, что он уехал. Ну, может, привиделось что-то такое… А Панамка и не собирался ни в какой город.
— Ну и где же он тогда?
Выжитень показал на дверь:
— Там и стоит. Сейчас войдёт.
Домовые и Лёнька уставились на дверь так, что она вполне могла открыться от их взглядов.
— Ну, заходи, чего стоишь? — настойчиво, но вместе с тем мягко, почти просительно позвал Выжитень, и дверь отворилась.
В дверном проёме стоял Панамка, не осмеливаясь войти в горницу. Лёньке он почему-то показался ещё меньше, чем был на самом деле.
— Где ты был? — спросил Толмач, стараясь казаться грозным, но в его голосе явно не хватало твёрдости. Тем не менее Панамка затрепетал. Он беспомощно посмотрел в глаза Лёньке, потом Кадилу, Выжитню…