— Ну и что, что ведьма! — услышал Лёнька упрямый голос Кадила. — На каждую ведьму найдётся управа! Я знаю такую траву, против которой ни одна ведьма не устоит.
— Петров крест? — спросил Пила.
— Нет, не крест. Плакун-трава, вот что это такое! Сильнее этой травы ничего нет! Если её в Иванов день на утренней зорьке выкопать, она любую ведьму смирит. Стоит лишь сказать: Плакун, Плакун! Плакал ты долго и много, а выплакал мало…
— Ерунда это, — не дослушал его Хлопотун. — Ничего твой Плакун не сделает.
— Это почему же не сделает? — подозрительно спокойно спросил Кадило.
— Да когда всё это было-то: Плакун, Петров крест…
— А какая разница? — ледяным голосом осведомился Кадило.
— В том и разница, что многое изменилось, — ответил Хлопотун, не обращая внимания на этот тон. — Сто лет назад мужик вешал на хлев убитую сороку и знал, что никакая злыдня туда не сунется. А сейчас? Остановит, что ли, Федосью такая сорока? Да она на неё и не посмотрит.
— Уж это точно, — согласился Пила. — Чихать ей на дохлую сороку. Однако, что же получается? Нету, выходит, нынче силы против неё?
— Сила всегда есть, — произнёс Хлопотун с какою-то непоколебимой внутренней уверенностью. — Только уж это не Плакун.
— Что же это такое? — спросил Толмач.
Несмотря на свое многомудрие, он тоже не понимал, куда клонит Хлопотун.
— Это совсем другая сила, она не в заговорах живёт и не в осиновых кольях…
— Так где же?
— Не знаю, может быть, в сердце…
Внезапно Лёньке открылось то, что хотел сказать домовой. По сути дела, тот всё уже и сказал. Что-то незримое, но очень определённое, какая-то маленькая вибрация вошла в мальчика вместе со словами Хлопотуна и всё прояснила.
Неизвестно, как поняли Хлопотуна остальные, но на Пилу жалко было смотреть.
— Сказал бы ты лучше прямо, — уронил он, — не видать тебе, Пила, невесты из-за этой карги, и не надейся…
Хлопотун же почему-то смотрел на Лёньку — неподвижным испытывающим взглядом, словно что-то прикидывал в уме, но прочитать мысли домового было невозможно.
— Не рано ли ты от невесты отказываешься? — укорил Пилу Толмач. — Бывает, и небо в тучах, и гром погромыхивает, а дождь стороной проносит. Иной раз за пять минут погода переменится. Так, что ли, Хлопотун?
— Да-да, переменится… иной раз, — невпопад отвечал Хлопотун, и Толмач решил поменять тему разговора.
— Эге, а в Песках вот никаких перемен с погодой. И когда будет дождик, никто уже не скажет… Где-то теперь наш Дождевичок?
— А кто это? — спросил Лёнька.
— А это домовой был такой в Песках, у Ветровых жил. Он всегда дождь загодя чуял, за неделю, за две… Да не только дождь, вообще любую погоду. А как чуял, никто не знал. Мы поначалу всё допытывались: расскажи, Дождевичок, как ты это делаешь. Он сперва отнекивался, а потом и говорит: вот если комар просто так летает — это к суху, а если танцует на лету — значит, будет дождь. Вот незадача! Да как же узнать, пляшет он или просто так летает? А в этом, говорит, вся закавыка и есть. Ну, ладно, пущай танцует, а как узнать, когда дождя ожидать — завтра или, может, через неделю? А это, говорит Дождевичок, смотря что он танцует. Ну, мы и поняли, что он заливает. Никаких комариных примет у него не было. А как погоду угадывал, он и сам объяснить не мог. Просто дано ему было.
— А куда он делся?
— Да ушёл из Песков. Ветровы, лет десять тому, в город уехали, а дом на дрова продали. Ничего у него здесь не осталось… Мы его уговаривали: не уходи, повремени, может, наладится ещё всё, не заменимый ты у нас, понимаешь… Так и не уговорили. Чего тут может наладиться, он нам сказал, мне отсюда наоборот поскорее уходить надо, пока не поздно. Я со своими талантами, может, ещё и найду новых хозяев. Больше мы о нём не слыхали. А от ветровского дома нынче и следа не осталось, сгорел, вишь, у кого-то в печке целый дом…
— А этот дом, — спросил Лёнька, — Егора дом почему не сгорел?
— Находились охотники и на него, да твой Акимыч не дал дом раскатать, спасибо ему за это. Он ведь дружил с Егором крепко… Он и сейчас частенько сюда приходит, посидит в избе, повспоминает, поговорит с Егором вслух…
— Акимыч дружил с Егором?!
— В последние годы он один и был друг у моего хозяина. Но такой, какого иному за всю жизнь не найти.
— А что было дальше с Егором? В лагере?
Лёнька был очень рад, что наконец-то сумел задать Толмачу этот вопрос.
— В лагере, Лёня, пробыл Егор все десять лет, что ему дали. Из тех, кто попал туда в одно с ним время, в живых остались единицы. А когда вышел Сеничеву срок, его отправили в глухую сибирскую деревню на поселение. Там должен был он провести остаток своих дней. Егор прожил на поселении почти три года, а затем многое изменилось в стране, и таких людей, как Сеничев, наконец признали невиновными. Теперь он мог вернуться домой…