— Ступай со мною, чадо.
— Куда? — удивился тот.
Седой подвижник приблизился к мальчику и положил ему на плечи свои претруждённые морщинистые руки.
— Желаешь ты зреть деревню свою при самом ея зарождении?
— Пески? — спросил Лёнька и не услышал собственного голоса: сердце его ходило в груди, как колокол.
— Пески, — сказал старец, исподволь любуясь отроком.
…Они оставили солнечную поляну с кельей и вступили под сень первобытного леса. Тут тоже змеилась тропка, и по ней, как показалось Лёньке, ходили чаще.
— Четыре года минуло, как осадил нечестивый Батый град Рязань, — говорил старец, продвигаясь вперёд, — и чрез толикое время взял ея… Не осталось во граде ни единого, кто бы жив был: все испили смертную чашу. И вся земля рязанская опустела. Токмо немногие поселяне милостью Божией избежали смерти от супостатов. Тогда бежали от зловерных в нетронутые пределы, ища княжеской защиты. Да князья нынче худые заступники: междоусобные брани, ненависть братоубийственная и ревнование снедают силы их; а Русь великая стонет стоном, раздираемая в клочки. Вот и возбоялись иные обездоленные оседать по весям, а ушли в самую гущу лесов, идеже не достанут их ни княжеские раздоры, ни алчность ордынских баскаков. Посему однажды и мое уединение нарушил промысел Божий — послал мне соседей в дикий лес. Были то пришлецы рязанские, со скотинкою и скарбом. Как выгнал ворог из отчих домов, так и не ведали покоя в поисках земли обетованной… А открыв мою келию, пришли все, сколь было их, с женами и чадами: поведали о бремени своем и просили, чтобы остаться им по соседству и поставить в пролесках дворы, тако приглянулось им место сие. А наипаче ради Господа Бога просили помолиться за них, и уразумел я, малый служка Божий, что православные души сии вручаются мне для окормления, и помолился Спасителю вкупе с ними.
Старец и мальчик вышли на открытое пространство — это и была та пустошь, которая приютила рязанских беженцев. Здесь с краю зелёной луговины стояло несколько низких деревянных домов. Как и келья монаха, они были сильно врыты в землю, но отличались известной просторностью. Избы покрывал корявый горбыль, который с одной стороны почти доставал до земли. Другая сторона представляла глухую бревенчатую стену. И, что особенно удивило Лёньку, все дома были без окон. Кроме того, в их облике как будто недоставало чего-то ещё…
— Это… Пески? — спросил Лёнька.
— Песками се люди в грядущем нарекут, — ответил старец, — а дотоле безыменная простоит весь…
— Где же у них окна?..
— Несть окон, чадо, зане сам ты примечаешь: худостно здесь, сиротинско, в нужде пребывают люди.
— И что, в темноте всё время живут? — не верилось Лёньке.
— Навыкли темноте, — объяснял старец, — довольно им и света, чрез щели текуща.
— А трубы, трубы! — Лёнька в конце концов понял, что ещё странного было в домах переселенцев. — Труб-то нету, значит, и печек нету? Как же это они живут без печек, а, дедушка?
— Тако и живут, — подтвердил отшельник. — Печи слагать глина нужна, без нея неможно. А у нас песок и песок…
— А зимой?
— Зимою скотинка помогает согреться. А пуще того — налетит метель снеговая, дома и уходят под снег. Вот и тепло, аки в берлоге медвежьей…
Глядя на грубые строения без окон и печных труб, где зимой люди грелись от коровьего тепла, Лёнька на какое-то время усомнился, не сон ли всё это. А старый инок подробно и правдиво, словно летописец, рассказывал о том, как пришлые поселяне валили лес и рубили себе избы, обрабатывали целинную лесную землю под огороды, вооружившись, ходили на ловы — охоту. О том, как они бесстрашно защищали свою маленькую деревню от душегубцев-разбойников, рыскающих по лесам в поисках лихоимной добычи. И о том, что в некоторые семьи Бог послал уже младенцев…
Слушая, мальчик продолжал рассматривать начатки будущих Песков. Среди одинаковых приземистых домов он увидел один — повыше своих собратий, с окнами, затянутыми чем-то прозрачным, хотя и не стеклом, и даже с трубой на тесовой крыше. Лёнька не заметил его сразу лишь потому, что дом находился как бы на заднем плане.
— А вон тот дом, — указал мальчик, — в нём всё как положено. Наверное, кто-то богатый живет?
— Полно, радость моя, — ответил инок. — То не жилая изба. В ней хлебы пекут, меды варят… Совет держат, аще нужда приспеет.
— Значит, общая, — подытожил Лёнька.
— А вон виждь, баня ближе к лесу — також на всех одна.
Это Лёньке было понятно:
— У нас в Песках тоже одна баня — у Акимыча, и в ней все моются. А ещё бабушкина корова молоко на всех даёт. А Акимыч для неё сено косит, дрова всем рубит… Дедушка Софроний, а за водой отсюда к Голубинке ходят?