— На что ходить далече? Тут рядом студенец чистый. Сохранился ли до вас?
— Нет, не сохранился, — Лёнька испытывал что-то похожее на горечь утраты.
Он всё пристальней вглядывался в эту нарождающуюся деревню. Юные Пески были крайне бедны и смотрелись поистине сиротинско. Но за их бедностью чувствовалось страстное желание людей выжить, укорениться здесь наперекор всем стихиям и приражениям враждебных сил.
Эта способность цепко держаться за жизнь и устремлённость в будущее замечались во всём. К каждому жилищу поселян прижимался небольшой огородик, опоясанный лёгким пряслицем, как видно, от скотины. Крестьянская нива занимала значительную часть пустоши, и по ней ветер катил жёлто-зелёные волны яровой и озимой ржи. По краям хлебного поля широкой бахромой лохматилась ботва репы.
В другую сторону тянулся луг, на котором паслись коровы и овцы, поодаль резвилось несколько лошадей с жеребятами. Однако Лёнька нигде не видел людей.
— А где же все?
— Слышишь ты в лесу перестук? — в свой черёд спросил старец. — То лес валят, к зиме бо новую избу ставить будут. А жены с детьми ягоды, грибы собирают, в озере рыбу ловят. Никто туне хлеб свой не вкушает.
— Так что, дома совсем никого нету?
Как будто в ответ Лёньке над деревней прорезался пронзительный плач маленького ребёнка. Лёнька хотел определить на слух, в какой избе зашёлся младенец, но крик носился в воздухе, словно перепуганная птица. Оборвался он тоже резко, и вот уже в тишине снова отдалённо стучали топоры.
— Подойдём поближе, дедушка, — попросил Лёнька, — отсюда не видно.
— Не обессудь, свет мой, а неможно нам внити в селение, — ответил отец Софроний. — Тут сумежие для тебя. Постой, погляди, аще хочешь, а больше не взыщи.
Лёнька не спрашивал, что за сумежие не пускает его в Пески; сейчас для мальчика это было неважно. Глядя на деревню, возле которой он чудом оказался по чьей-то безграничной милости, Лёнька думал: вот сейчас крестьянские топоры настойчиво рубят деревья, чтобы эта деревушка утвердилась на земле и когда-нибудь выдвинулась из лесов на распутье людской жизни… А в его время избы пустеют, люди уходят из Песков, и на месте прежнего жилья вырастают деревья. Как ни странно, теперь в этой мысли не было ничего страшного или грустного, а было ощущение чего-то единого и непрерывного…
— А какова-то Москва ваша, Лёня? — спросил старец, когда они возвращались к землянке.
— Москва?.. Большая…
— Ныне сорок тысящ в ней. В ваше время, известно, и поболе будет…
Лёнька произвёл в уме кое-какие подсчёты.
— В двести раз больше, — сообщил он.
— Господи! — отшельник даже пошатнулся. — Что еси речешь, чадо?!
— В двести раз… — повторил Лёнька и сам испугался.
Отец Софроний несколько времени молчал, полностью уйдя в себя, а затем промолвил вполголоса:
— Се несть ничтоже ино, но оскудение и духа, и ума…
Больше он не проронил ни слова до самой своей полянки.
— Вот, Лёня, — заговорил он потом, — вижу, крещен ты во Христе. Повеждь мне, где же крестик твой? Не в лесу ли обронил?
У Лёньки не поворачивался язык солгать старцу.
— Нет, крестик я вообще не ношу. Крестики у нас одни попы носят, и ещё старушки. Если я так в школу приду, меня засмеют и выгонят из школы.
— И отец твой крещен, и мать, — продолжал инок Софроний, непостижимым для Лёньки образом прозревая будущее как бы настоящее. — Креститесь, сораспинаясь со Христом, а церкви святой не знаете, волею отвергаетесь веры своей…
— У нас если узнают, что ты в церковь ходишь, — совсем пропал, — признался Лёнька. — Меня бы и крестить не стали, если бы не бабушка. И то не в Москве крестили, а в какой-то деревне, чтоб никто не узнал. А если бы узнали, отца бы с работы вытурили и никуда больше не взяли.
— Гонят, воистину, у вас христиан, бедное дитя. Какая же вера в чести суть?
— А никакая. Нас учат, что Бога нет, всё это выдумки, а человек произошёл от обезьяны.
— А после смерти? — тихо спросил седой подвижник. — После смерти на что еси уповаете?
— Ни на что. Умрёшь — и нет тебя.
На челе отца Софрония лежала глубокая печаль.
— Лютое суть время, — сказал он со скорбью, — безбожное время. Како живы-то в бесовствии сем? Речешь, крестятся люди — якоже непотребное что творят — татьбою? Что же за владыки у вас — от сатаны, что ли? Вот сказывал тебе про татар. Великую пагубу несут земле русской, а пресвитеров в церкви щадят и живота не отымают. Дикари, язычники суть, но вот чтут чужую веру, понеже Бог им — не слово, всуе молвленное. А у вас вовсе без него восхотели прожить… Оттого и нестроения все, и смуты. Несть Бога в душе — в нея входит лукавый, а с ним уныние, жестокосердие, страх. И велми же велик тот страх, от него душа едва не разделяется от тела. И, убоявшись зело, бежит человек во град многосуетный, яко муравьиная куча, и чает, что подадут ему врачевство… Но и во граде то же: празднословие и душевная проказа, неможение, тлен… Во зле привитают люди, забывшие Бога, по достоянью и примут.