Отец Софроний встал и, ничего не объясняя, удалился в свою келью. «Может быть, ему стало плохо? — с беспокойством подумал Лёнька. — Ведь он живёт здесь, чтобы молиться Богу. И молится он за всех людей, и за тех, которые родятся потом, — за нас. А мы…»
В эту минуту святой старец вновь появился на поляне. В руке его поблёскивал маленький серебряный крестик на суровой нитке. Этот крестик старец одел на шею мальчику.
— Вот, Лёня, тебе благословение мое, — сказал он и перекрестил Лёньку. — Носи, не смущаясь, по вся дни, да пребудет с тобою благодать Божья. То правда, что сердце дитяти — отверстая дверь для нея. Пускай же восприимет тебя десница Господня и да прилепишься к нему всею душою и всем разумением своим. Скажу тебе на пользу: верою своей не хвались велегласно, но зри на мир очами веры — и дано тебе будет многое прозреть и по земле ступати право. Ибо кто возводит очи присно к Живущему на небесах, того упование его не посрамит вовеки. Аще владети будешь сокровищем невещным и непохитимым, то и иных умудришь во спасение. Внемлешь ли, чадо?
— Да, — ответил Лёнька и коснулся рукой серебряного крестика на груди.
— По мале времени воротишься домой, дабы не умедлить в веках сих долее дозволенного, — сказал старец, и его родничковые глаза брызнули на Лёньку синим теплом.
— А как же я сумею, дедушка?
Отец Софроний подошёл к мальчику, поцеловал его и ещё раз перекрестил:
— Храни тебя Господь, благодатный отрок.
За сим он опустился на колени и, падая ниц, стал молиться необыкновенно горячо и как бы возгораясь от собственной молитвы. Скоро Лёнька почувствовал, что страстное и высокое напряжение духа — этот непопаляющий огонь — объемлет и его. Тогда же мальчик заметил, что окружающее пространство в силу каких-то причин изменяется, ускользает от его взора, словно теряется в галерее кривых зеркал.
— Дедушка! — закричал Лёнька и, обратившись в ту сторону, где молился дивный старик, не увидел его.
Зато он ясно увидел речку, размеренно бегущую в низинке меж холмистых полей, и невдалеке — деревню: несколько изб в окружении запущенных садов.
— Эге-гей! — что было сил завопил Лёнька и во весь дух бросился к Пескам. Вдруг он вспомнил о своей одежде, вернулся и без труда нашёл её. Маленький серебряный крестик мальчик спрятал под рубашку.
Осмыслить всё случившееся сразу Лёнька не мог. Поэтому он и не стал никому ничего рассказывать. Слова же, заповеданные мальчику святым старцем на прощание, вообще легли на самое дно души. Они касались одного Лёньки и по какому-то внутреннему его убеждению не должны были более повторяться.
Мальчик сказал бабушке, что ходил на речку, и она, совсем расстроившись из-за воды, ни о чём больше не спрашивала. Только подумала, глядя в сияющие Лёнькины глаза, как легко и беззаботно в девять лет воспринимается действительность.
ИСПЫТАНИЕ
Дед Фёдор возвратился из Раменья под вечер, Антонина Ивановна и Лёнька уже все глаза проглядели, высматривая его. Подошла Пелагея, она тоже не находила себе места дома. Вид у Акимыча был смертельно усталый.
— Плохо дело, — сказал он и натужно раскашлялся.
— У председателя-то был? — спросила Пелагея.
— У председателя колхоза и у председателя сельсовета — никому мы не нужны. Говорят, нету ни средств, ни людей, чтоб колодцы в заброшенных деревнях чинить…
— Так что же нам, помирать? — с упрёком спросила бабушка.
— Вроде того. То есть Мотькин, бригадир, именно так и выразился. Пошутил, называется… А если серьёзно, то советуют нам в Раменье или в Харино перекочёвывать.
— А чтоб им… самим перекочевать куда подальше! — вышла из себя Пелагея. — А как нам это сделать, не научили часом?
— Как сделать — не их забота.
— Дожили, — Антонина Ивановна встала и, не глядя больше на Акимыча, занялась самоваром.
— Можно, конечно, самим мастеров нанять, — тут же снова заговорил дед, — но дороговато это встанет, не потянуть нам… Подсказывали добрые люди, что дешевле сейчас скважину пробурить, чем колодец ремонтировать. А скважину, мол, пускай дачники бурят — им вода тоже нужна. Да и возможностей у городских поболе.