— Господи! — вырвалось у бабушки. — Действительно ведь, на днях сундук отодвигаю, а под ним ни соринки!
— Он и другое многое делает, просто ты привыкла и не замечаешь. А этой ночью мы с ним ходили воду возвращать. Знаешь, бабушка, почему вода пропала?
— Почему?
— Кому-то хочется, чтобы Пески исчезли.
— Да кому же, Лёня?
— Есть, бабушка, такие злые силы, это долго рассказывать. И мне нужно было их не побояться, чтобы воду вернуть.
— Да на что тебе-то эти страсти! — запротестовала бабушка. — Неужто без тебя не управились бы… твои домовые?
— Ну, ба, если б можно было без меня… Да ты не волнуйся, всё же хорошо кончилось.
— Ну и ну, — покачала головой Антонина Ивановна, — видно, не спать мне больше спокойно, пока ты здесь…
Лёнька рассмеялся.
— Ба, я тебе ещё не всё рассказал. В Песках совсем мало домовых осталось, но они все очень хорошие. Тут даже один домовёнок есть — Панамка, такой милый. У него пока дома нет, он в магазине живёт…
— А ты ничего не придумал, Лёнюшка? — взгляд у бабушки вдруг сделался таким, словно Лёнька был очень маленьким или тяжело заболел. Мальчику не понравился этот взгляд.
— Что вода вернулась, придумал? — спросил он, в упор глядя на бабушку.
— Да, — призналась та, — вода вернулась… Ну, ладно, рассказывай дальше.
— Я с домовыми несколько раз ночью ходил на посиделки. Знаешь, куда? В дом Егора Сеничева. Там домовой — Толмач. Он мне про жизнь Егора рассказал: как тот немцев лечил, как его в деревню не хотели пускать…
Лёнька посмотрел на бабушку — убедительно ли он говорит, — и продолжал:
— А у бабки Долетовой домовой очень весёлый, любит над кем-нибудь подшутить. Вот помнишь, она по деревням бегала, видение ей было?
Антонина Ивановна отмахнулась:
— Придурь у ней была, а не видение, совсем помешалась Катерина…
— Это её домовой хотел попугать тогда.
— Попугать?
— Ну, не попугать — проучить. Ведь она на людях говорит одно, а дома делает другое. Всю холодную избу иконами завалила, они там гниют, а ей хоть бы что. И поесть она любит, даже в пост. Домовой смотрел, смотрел, потом нашёл в холодной избе кадило, ладаном его задымил и стал перед Долетовой махать, а сам говорит: «Встань, иди и наведи порядок в холодной». А Долетовой его не видно, видно только кадило. Ну, и голос… Она с перепугу сперва под кровать залезла, а потом из дому выскочила и давай кричать о видении…
— Ой, уморил! — рассмеялась бабушка. — Вот она, значит, какая, наша святоша. Надо будет Пелагее рассказать, чтоб не шибко перед ней благоговела.
— Да, да! А домового с тех пор стали звать Кадилом. Мы ещё потом ходили с ним писателя пугать.
— А его-то зачем?
— Понимаешь, он плохие сказки пишет. Сочинил, например, про злого и жестокого домового… А домовые — добрые и хорошие. Ну и вот…
Бабушка больше не смотрела на Лёньку как на маленького. Слегка склонив голову, Антонина Ивановна думала о том, что жизнь ребёнка — совсем не такая, какой она представляется взрослым, и поделать тут ничего нельзя, и сожалеть, наверное, тоже не стоит. Однако она не теряла нить Лёнькиного рассказа.
— Это после вас он домой умчался? — спросила она как можно строже.
— После нас… Зато он больше плохих сказок писать не будет и задаваться…
— Да ты хоть одну ночь тут спал по-человечески? — спросила бабушка. — Утром вроде нормальный встаёшь…
— А это тоже наш Хлопотун делает. Домовые вообще многое умеют, умеют читать мысли на расстоянии…
Лёнька осёкся, вспомнив рассказ доможила про деда Ивана.
— Бабушка, — сказал он, мысленно призывая на помощь себе все добрые силы, какие только мог представить, — бабушка, Хлопотун знает, как дед Иван погиб и почему он пропал без вести.
— Что?! — казалось, этот крик вырвался у Антонины Ивановны из самого сердца. — Что ты говоришь?!
Понимая, что любая неточность может зародить сомнение в бабушкиной душе или больно ранить её, мальчик пересказал всё, что узнал от домового, почти слово в слово. Когда он закончил, Антонина Ивановна плакала и сама не замечала своих слёз. Лёнька молчал, боясь нарушить святую тишину.
— Вот что, Лёня, — наконец сказала бабушка, — пойду-ка я в огород, поработаю немного… А ты к Кормишиным сходи, в гости их позови…
У Кормишиных Лёньку ожидало неприятное известие — заболел дед Фёдор.