– Посмотрим, – бросил через плечо Выжитень.
…У развилки, где сходились дороги из Песков, Харина и Воронина, а ещё одна вела далеко в поля, путники остановились. Здесь уже больше сотни лет стояла старая корявая сосна. Под этим вековым одиночеством и остались домовые, а Лёнька должен был отправиться дальше – в ржаные и ячменные поля.
Мальчик шёл один-одинёшенек, под большой серебряной луной, и отгонял подступавший к сердцу страх. «Имя у него доброе – Полевуша, почти что Хлопотуша», – успокаивал себя Лёнька.
Он начал всхлипывать. Сперва получалось плохо, но потом Лёнька вспомнил посеревшее лицо Акимыча, его виноватую улыбку – и слёзы потекли сами собой. Лёнька шёл по пустой дороге и обливался горючими слезами.
…Полевик появился неожиданно. Сначала мальчику показалось, что прямо перед ним на дороге закружился смерч и поднял вверх столб пыли. Лёнька зажмурился, а столб обратился в белого-белого деда. Молочной белизны были его волосы, тяжёлой гривой спадающие на плечи, большущая борода и одежда, бесформенная, будто сотканная из густого-прегустого тумана. Увидев полевика, Лёнька позабыл про все наставления лешего.
– Я знаю, ты – Лёнька, – первым сказал полевой дух.
Мальчик окаменело молчал.
– Пришёл ко мне за травой для деда Фёдора, – продолжал полевик. – А зачем нужно было с собой домовых тащить? Молчишь? А я вот возьму и не дам травки-то…
– А у вас есть нужная травка?
– У меня всё есть. Ну, раз пришёл, не хочешь ли со мной ночку у огонька скоротать?
– Хочу, дедушка полевик, но я ведь с домовыми пришёл…
– Что ж, зови своих домовых, – разрешил тот.
Кадило и Выжитень тотчас же появились на дороге рядом с Лёнькой и, поклонившись, хором пропели:
– Земле-кормилице наш низкий поклон, а стражу её – почёт и уважение!
– Приглашаю и вас к огоньку, – сказал полевик и направился по дороге. Гости двинулись следом.
– А как же трава для Акимыча? – спросил Лёнька у хозяина полей.
– Всему свой срок, – ответил тот.
Миновав посевные угодья, они вышли на большой цветущий луг. В темноте не было видно всей его красоты, но запахи, этот невидимый мир, сразу вскружили мальчику голову. Они были так неправдоподобно сильны, что Лёнька понял: полевик мог обострить у человека обоняние, как домовые – зрение.
Хозяин и в самом деле запалил огонёк, при этом костра он не разводил: под руками полевика неведомо откуда появилось лёгкое свечение. Необыкновенный огонь был ровным и переливался всеми цветами радуги.
– Потрогай его, – сказал полевик, и Лёнька коснулся рукой необжигающего пламени.
По телу сразу прошла тёплая волна, и Лёньку охватила приятная истома.
– Когда-то давным-давно и люди знали секрет этого огня, – неторопливо повёл рассказ полевик. – Они много чего знали, потому что не порвали ещё связи ни с Отцом, ни с Матерью. Им были не нужны ни машины, ни самолёты, ни ракеты – человек моментально одной своей мыслью уносился в любую точку Вселенной. И телефон не нужен был по этой же причине, и телевизор… Знание это было непосредственное, полученное людьми от Великого Отца, оно передавалось детям с материнским молоком. Отсюда не было нужды ни в книгах, ни в письменности. Людям не приходилось печься о хлебе насущном: Мать Земля щедро одаривала их за любовь к ней. А чтобы согреться и очиститься, у человека был вот этот огонь…
– А что, вы и тогда уже жили среди людей? – спросил Лёнька.
– Нет, всё это было задолго до того, как Светоносец протрубил в свой рог.
– А что случилось потом?
– Ты хочешь знать, как случилось, что люди стали другими? Видишь ли, со временем они возгордились, а возгордившись, сперва отвернулись от Отца, потом забыли свой долг перед Матерью. После скатились до того, что превратили Мать в свою служанку. А нынче не понимают, что ведь и служанка хоть какой-то заботы о себе требует, иначе завтра некому будет обед подавать…
– На Руси, – продолжал полевик, – дольше всего сохранялось почитание земли: твои, Лёня, предки бережно относились к кормилице, душой были привязаны к ней, поклонялись ей. Вот посмеивались над русским крестьянином, что он и в девятнадцатый век всё сохой землю пашет. И невдомёк было смеющимся, что на деревянный плуг земля откликается лучше, чем на железный. А русский пахарь это знал. И хаживал он по своей земле всё босичком да в лыковых лапоточках, а не в кирзовых сапогах с железными подковами… Лаской брал землю…
– А что же этот русский пахарь жил так убого? – спросил Кадило, который вообще не умел долго молчать.
– А кто сказал, что он убого жил? – полевик тряхнул белой гривой. – Русский крестьянин, настоящий крестьянин – не лодырь, не холоп и не вор – всегда жил хорошо. Это только современный человек думает, что надрывался он, бедный, от непосильного труда. Да изба была мала, детей куча целая, баня по-чёрному топится… А он творил на земле и этим горел до самой смерти. И был посчастливее тех, кто в безделье тоской томился, водку пил и, бывало, пулю себе в лоб пускал…